— К тому моменту, как приехали менты, он и его люди уже ушли. Да… — опять запинаюсь и перевожу взгляд на закрытую дверь. — Меня видели, предупредили и сломали телефон, куда я успела сделать фото.

— Лера, послушай меня внимательно, — вмиг побледнев, произносит он. — Ты забываешь об этом инциденте. Ты напрочь выкидываешь из головы Беркутова и идёшь домой, — с расстановкой говорит мужчина, будто пытается намертво вбить эту мысль мне в голову.

— Как? — поражённо выдыхаю в ответ. — Он убийца, а его люди его прикрывают. Мы должны разоблачить его. Меценат, — зло фыркаю. — Какой же это, к чёрту, меценат?

В этот момент мне подаёт стакан воды помощница Вячеслава, про которую я уже успела позабыть.

— Нет, ты больше не суёшься к ним. Не ищешь встреч, не роешь информацию. У тебя амнезия. Ты поняла меня, Сонина⁈ — рявкает начальник так, что я невольно вздрагиваю.

Хорошо хоть пить не начала, а то точно бы поперхнулась.

— Нет, — цежу сквозь зубы.

Я это так не оставлю. Беркутов — волк, прикинувшийся овцой. Да ещё и обхаживает верхушку нашего города, ловко натягивая на себя маску благодетеля. Нет уж. Такие должны сидеть в тюрьме, а не мелькать на благотворительных вечерах, принимая очередные благодарности и аплодисменты.

— Лера, если ты не отступишь, то я отправлю тебя в оплачиваемый отпуск на время, — ставит ультиматум начальник, и я резко подскакиваю.

Делаю шаг к нему и смотрю прямо в глаза. А в них столько стали, уверенности и какой-то обречённой решимости, что я сразу понимаю: переубеждать его совершенно бесполезно.

— Так, значит? — зло бросаю и окидываю его взглядом с ног до головы. — Что такое журналистское расследование и независимая пресса, вы, видимо, забыли, — заканчиваю с нескрываемым презрением в голосе.

— Сонина, не забывайся, — угрожающе произносит он. — Или пойдёшь в отпуск за свой счёт, пока не образумишься.

А я уже не слушаю. Обхожу его и не забываю со всей силы хлопнуть дверью, выходя из кабинета.

Если в редакцию я летела напуганная и шокированная, то теперь меня буквально трясёт от злости. И, судя по тому, что ко мне никто не подходит ни поздороваться, ни просто перекинуться парочкой слов, всё написано у меня на лице.

«Не подходи. Убьёт».

Прямо как на распределительных щитках.

Что ж… Раз меня кинули, то я справлюсь сама. Благо я ещё помню, что такое журналистика, и не собираюсь сдаваться. Это не в моих правилах. Я всего добиваюсь сама, и, видимо, в этот раз исключения тоже не будет.

Выхожу из редакции, и дуновение лёгкого вечернего летнего ветра будто подгоняет меня в спину. Он словно подтверждает всё, о чём я думаю.