— Это к делу не относится, я против. Отпусти меня, — требую у него, продолжая брыкаться.

Это не сильно помогает, но я не сдаюсь. А гнев, который полностью затапливает меня изнутри, придаёт сил и дальше сопротивляться. Хоть и этому извращенцу плевать.

— Детка, рот нахер прикрыла и фильтруй, что говоришь, — подавляюще приказывает мужчина. — Не забывайся, — припечатывает следом.

И я фильтрую, замолкаю, прекрасно понимая, на что он намекает. Но не сдаюсь.

Я обездвижена, а мужчина медленно, уверенно и с каким-то почти издевательским терпением заводит меня. Не торопится. Не берёт силой.

Будто прекрасно знает, что через несколько минут моё собственное тело окажется на его стороне. И не скажу, что вся эта ситуация этому не способствует.

Утро, разгорячённый шикарный мужчина, отсутствие секса и вся моя жизненная ситуация.

Мои эмоции сейчас напоминают сумасшедших кроликов, которые прыгают туда-сюда. А ощущений от нихрена не нужных ласк мужчины столько, что я не могу их игнорировать. Пытаюсь, но не получается.

Вчерашний секс в душе не идёт в расчёт, потому что он был… для дела. А вот полное игнорирование моего согласия сейчас — совершенно другая песня.

Я всё-таки завожусь, а он опять хрипло смеётся, словно почувствовал тот самый момент, когда моё сопротивление дало первую трещину.

Я придушить его готова собственными руками, придурка такого. Расцарапать лицо ногтями и, мать его, одновременно и стонать хочется. Это сводит с ума.

И самое паршивое, что Владу совершенно не мешает моя возня. Мои попытки освободиться из захвата им воспринимаются как пикантное дополнение.

Как прелюдия, чтоб его.

Конченый мудак.

Самовлюблённый извращенец.

Богатенький урод.

Сколько ещё всего крутится на языке, но в кои-то веки инстинкт самосохранения чуть включается. Но чувствую, скоро он отключится полностью… либо мужчина возьмёт своё.

Но пока у нас жесточайшая война, и никто не хочет сдавать позиций.

Стараюсь игнорировать его и думать о чепухе, чтобы у мужчины ничего не получилось, но наша война не на равных.

Он слишком хорошо знает, куда надавить, где задержать пальцы чуть дольше, а где лишь едва коснуться кожи, заставляя меня вздрагивать.

Я прикусываю подушку, чтобы не издать ни звука, из последних сил не позволяя себе застонать. А после он делает выпад бёдрами, потом ещё один, уже совершенно недвусмысленно намекая, что будет дальше.

— Грёбаный извращенец, отвали, — рычу уже совершенно не разъярённо, а отчаянно.

Даже мне самой этот протест сложно назвать настоящим. Он больше похож на слабую попытку напомнить и ему, и самой себе, что я вообще-то должна сопротивляться активнее.