— Данилыч, — я пихнул его локтем. — Глянь.

— Ну? Камни.

— Красные. Они жар в себя вобрали. И держать его будут долго, почитай, до утра, даже когда угли сдохнут. Принцип русской печи.

Меншиков покосился на меня поверх кружки, и в его прищуре мелькнул хищный интерес.

— И чего?

— Так давай мы их с собой возьмем. Накалим с вечера булыжников, кирпичей из развалин наберем, тут после войны много чего разрушенного. А утром — в ящики. Песком пересыплем, чтоб дерево не запалить, или в войлок замотаем. Песок у реки достанем, если получится. И в сани, под ноги солдатам.

Светлейший замер. Дураком он не был, схватывал на лету. В его воображении мгновенно нарисовалась картина: горячий ящик под ногами, волны тепла, поднимающиеся снизу вверх.

— В ящики?

— Ага. Оно ж греть будет. Как печка переносная. Часов шесть, а то и восемь теплоотдача пойдет. Ноги в тепле — считай, человек жив.

Отставив кружку, Меншиков поднялся и подошел к костру. Пнул раскаленный булыжник носком сапога. Жар пробил даже толстую кожу.

— А ведь дело… — пробормотал он, взвешивая идею. — Это ж сколько дров сэкономим! И людей сбережем.

Повернувшись ко мне, он расплылся в хитрой, довольной улыбке кота, добравшегося до сметаны.

— Слушай, Петр Алексеич. А давай я эту задумку себе припишу? А? Тебе-то слава ни к чему, ты у нас покойник геройский, тебе и так памятники поставят. А мне перед нашими блеснуть полезно. Скажу: «Солдатская смекалка!».

Я рассмеялся в кулак. Цинизм ситуации был прекрасен.

— Забирай, Данилыч. Мне не жалко. Хоть горшком назови, только в печь не сажай. Главное — чтобы польза была.

Меншиков хмыкнул, довольный сделкой.

— Добро. Государь-то, конечно, смекнет, чьи уши торчат. А для остальных — это я придумал. Голова светлая, отец солдатам.

Через час лагерь превратился в адскую кухню. Получив приказ (от самого Светлейшего!), солдаты тащили отовсюду камни, разбирали фундаменты сгоревших изб, выворачивали булыжники из дороги. Огромные костры взвились до неба, и в них, словно гигантскую картошку, запекали гранит. Морозный воздух пропитался запахом каленого камня и дыма.

Утренняя погрузка напоминала ритуал огнепоклонников. Солдаты длинными клещами или просто на лопатах вытаскивали из золы раскаленные, пышущие жаром «аккумуляторы». Укладывали их в ящики из-под патронов и сухарей, густо пересыпая песком, золой, землей, заматывали в старые попоны и куски войлока.

От снега, на который ставили ящики, валил густой пар. Запах паленой шерсти смешивался с морозной свежестью, создавая странный, почти уютный аромат.

Грузили в сани, ставили в ноги, укрывали тулупами — и происходило маленькое чудо. Ледяная повозка превращалась в теплую люльку.