— Музыку, — тихо, но так, что услышали все, произнес он. — Пусть играют громче. Праздник продолжается. Империя не должна видеть наших слез.
Глава 2
Спустя несколько дней после пересечения границы империи, мы подошли к Чернигову. И город немного пугал. Ни собачьего бреха, ни скрипа ворот, ни живого дымка над крышами. Город распластался перед нами остекленевшим белым трупом. Сугробы, превратившие приземистые хаты в подобие могильных курганов, замели улицы по самые стрехи.
Пробиваясь следом за авангардом по главной улице, мы напоминали похоронную процессию. Снег под сапогами визжал, как металл по стеклу, а сухой, перенасыщенный морозом воздух обжигал гортань.
Черное от копоти, иссеченное ветром до трещин лицо Петра казалось страшнее посмертной маски.
— Где воевода? — голос прозвучал тихо, но в мертвой акустике улицы его услышал каждый. — Где гарнизон?
Ему ответил ветер, свистящий в пустых глазницах окон. Воеводу отыскали спустя час — в приказной избе. Он сидел за столом, уронив голову на руки перед давно остывшей печью, рядом валялся пустой штоф. Закончились дрова, закончилась водка, закончилась жизнь.
Тепло, если это жалкое подобие жизни можно так назвать, сохранилось лишь в двух точках: каменном Борисоглебском соборе и здании Магистрата. Туда и стекались все, кто еще сохранил способность переставлять ноги.
Плотнее запахнув прожженный тулуп и держась в тени Меншикова, я скользнул под своды собора. Навстречу шибануло густым амбре: смесь ладана и прогорклого жира.
Во мраке, разбавленном редкими пятнами свечей, пола не было видно — его заменял живой ковер. Люди лежали вповалку, плотно, как сельди в бочке, сбившись в единый дрожащий организм ради крох тепла. Однако промерзший насквозь камень стен безжалостно высасывал жизнь. Свод покрывала мохнатая шуба инея; пар от дыхания сотен людей поднимался вверх, кристаллизовался и оседал на лица колючей ледяной пылью.
У алтаря бормотал что-то священник в обледенелой ризе. Взгляд выхватил ближайшую группу: женщина, не мигая, смотрела перед собой стеклянными глазами, механически прижимая к груди сверток с безмолвным ребенком. Рядом старик безуспешно пытался сотворить крестное знамение, но негнущиеся пальцы бессильно тыкались в лоб.
— Господи помилуй… — прошелестел Меншиков. — Склеп. Живой склеп.
Вошедший следом Петр окинул картину тяжелым взглядом, и плечи его опустились. Против австрийцев тактика была ясна. Против бунта — тоже. Здесь же враг оставался невидимым и неумолимым.
— Дрова! — хрип царя резанул уши. — Разберите дома! Ломайте! Топите!