Никто не смел шелохнуться, все взгляды скрестились на мне.

Выдохнув, я кивнул механику:

— Иван Петрович, будите зверя. Поднимайте груз.

Кулибин подошел к агрегату. Короткая проверка кранов, поворот жиклера — движения отточены.

— Прохор, давай искру!

Мальчишка налег на рукоять магнето, а Кулибин рванул пусковой рычаг. Знакомый выстрел и «огненное сердце» отозвалось сытым рыком. Грохот заполнил мастерскую, но для нас это была песня. Механик нажал на рычаг и тяжелая чугунная гиря, гравитационный аккумулятор, со скрежетом поползла вверх. Через минуту она достигла верхней мертвой точки. Кулибин заглушил мотор.

Стало тихо. Слышно было, как гулко упала на пол случайная капля масла.

Подойдя к машине, я выдохнул.

Спокойно, Толя. Ты делал это сотни раз в прошлой жизни. Сделай и в этой.

Из ящика с оснасткой я извлек три стальных диска-копира — «мозги» нашей системы — и установил их в программный блок. Следом на рабочий стол легла идеально отполированная медная пластина, сияющая девственной чистотой. Последний штрих: проверка резца. Острейший осколок технического алмаза, намертво впаянный в стальную державку, хищно блеснул в свете ламп.

Готово.

Рука легла на пусковой рычаг. Ладонь была влажной.

— С Богом, — едва слышно выдохнул Кулибин.

Я нажал.

Щелкнул запорный механизм. Освобожденная многопудовая гиря, повинуясь гравитации, плавно потекла вниз, отдавая накопленную энергию системе. Станок ожил. Я заставил себя не смотреть на резец, сосредоточившись на звуке. В уши вливалась симфония точной механики: едва слышный шелест шестерен, мягкое дыхание рычагов, пение идеально пригнанного металла. Никакого скрежета, никакой вибрации. Партитуру этой мелодии я чертил ночами, вымеряя каждый такт до сотой доли миллиметра, и сейчас оркестр играл ее безупречно.

Неужели получилось?

Убедившись, что звук чист, я позволил себе взглянуть на стол.

То, что происходило там, напоминало магию высшего порядка. Алмазное жало коснулось меди и начало завораживающий танец. Это была река света, прорезающая тьму металла. Она дробилась на сотни ручейков, сплеталась в гипнотические водовороты, сходилась и расходилась, подчиняясь сложнейшей математической логике кулачкового механизма. Узор жил. Он пульсировал, создавая на плоской поверхности иллюзию невероятной, голографической глубины, словно там, в меди, открывался портал в другое измерение.

Минуты растянулись в вечность. Наконец механизм, исчерпав завод, с мягким клацаньем остановился.

Все было кончено. Мы продолжали смотреть, как загипнотизированные.

Сбросив наваждение, я подошел к станку и осторожно, двумя пальцами, снял пластину. В свете лампы, переливаясь всеми цветами спектра, горело чудо. Муаровый узор такой сложности, который не смог бы повторить ни один гравер в мире, даже потратив на это жизнь.