Я пытался анализировать, просчитывать варианты. Секунданты встретились на рассвете. Час-два на сборы. Сейчас полдень. Все уже кончилось. Если бы Воронцов был убит, весть о смерти капитана уже разнеслась бы по городу. Значит, жив? Ранен? Но насколько тяжело? Почему так долго нет вестей? Беверлей должен был быть там и, случись что, прислал бы гонца. Прошка должен был следить за ходом поединка издалека.
Мысли метались в голове, как стая обезумевших птиц. Я снова и снова прокручивал вчерашнюю сцену на набережной: глаза Толстого, его усмешку. Он бретер, убийца. У Воронцова не было шансов.
Напольные часы в углу, старый английский механизм, хрипло кашлянули, готовясь бить полдень. Я замер посреди зала. Все звуки стихли. В горле пересохло.
Первый удар — медный — прокатился под высокими сводами.
И вместо второго — оглушительный грохот: тяжелая входная дверь «Саламандры» распахнулась настежь, ударившись о стену.
В прямоугольнике серого, унылого света появилась фигура Прошки.
На нем не было лица. Бледный, перемазанный грязью, со свежей царапиной через всю щеку — где только умудрился. Расстегнутый тулупчик, сбившаяся набок шапка, растрепанные волосы. Он стоял, широко расставив ноги, и тяжело хватал ртом воздух, грудь вздымалась так, будто он бежал без остановки от самой Черной речки.
Зал окаменел. А я просто стоял, вцепившись в трость, и видел только его глаза — широко раскрытые, полные ужаса или какого-то, непонятного мне потрясения.
Глава 12
Май 1808 г.
Прошка силился что-то сказать, но из его горла вырывался тихий, сдавленный хрип. Я не дышал. Весь мой мир сейчас висел на единственном слове, застрявшем в глотке у мальчишки.
Наконец, его прорвало.
— Барин! Григорий Пантелеич! — затараторил он, сбиваясь и проглатывая слова. — Там… на речке… туман, холодрыга страшная… Они встали… черные такие… а доктор… он меня за карету, велел не дышать… А я подглядывал!
Его сбивчивый рассказ рисовал картину, увиденную глазами испуганного ребенка. Туманная дымка над Черной речкой. Две неподвижные фигуры у барьера, застывшие, как оловянные солдатики.
— А потом как бабахнет! — Прошка вздрогнул, словно выстрел громыхнул прямо здесь, в мастерской. — Громко так! Все в дыму… А когда развеялось — наш-то, капитан… качнулся. И сгузнулся… ой… упал на снег… На рубахе увидал красное пятно…
За моей спиной раздался сдавленный вздох — это Варвара Павловна прижала ладонь ко рту. Из тени выступил Кулибин.
— А доктор-то… он как выскочит! Подбежал, рубаху на нем как рванет! А там… — Прошка зажмурился, будто не в силах вынести воспоминание. — Кровищи… Я думал, все… Он его резать начал, барин! Ножом! А потом хинструментами своими… достал оттуда блестящий кусочек свинца… Ужас!