И эта последняя фраза стала детонатором.

«Окна». Мой торговый зал, витрина, выходящая на Невский, — это же мой манифест. Символ того, что я, безродный, смог построить в сердце Империи свой мир, открытый для всех. А он хотел заколотить его досками. Превратить мою «Саламандру» в ящик. В тюрьму.

Штихель с сухим треском сломался в моих пальцах.

С грохотом отодвинув кресло, я поднялся. Каждый мускул протестовал, но я встал, опираясь на трость, и посмотрел на него сверху вниз. Этот звук заставил Толстого вздрогнуть.

— Вон, — мой голос прозвучал почти шепотом, но в тишине это слово прозвучало выстрелом.

Толстой замер с вытянувшимся лицом. Он смотрел на меня так, будто у него на глазах говорящая собака вдруг процитировала Вольтера, — в его глазах отразилось незамутненное изумление аристократа, столкнувшегося с немыслимым.

— Что вы сказали? — переспросил он, уверенный, что ослышался.

Я выпрямился, ярость придавала сил.

— Я сказал, чтобы вы покинули мой дом, граф, — отчеканил я, указывая концом трости на дверь. — Я не нуждаюсь в ваших услугах. А с господином Сперанским разберусь сам.

Кровь хлынула ему в лицо, он дернулся, будто от удара. Под кожей заходили желваки, искажая его лицо в звериной гримасе. На его лице просматривалось потрясение хищника, которого внезапно укусила добыча. Он подскочил, его рука сама дернулась к эфесу шпаги. Воздух между нами затрещал от ярости. Я не отступил, лишь крепче сжал рукоять трости.

— Да кто ты такой, чтобы мне указывать⁈ — взревел он, его голос сорвался на хриплый, звериный рык. — Червь! Мастеровой! Калека с палкой, возомнивший себя вельможей!

— Я владелец этого дома, в котором вы — гость, — чеканя каждое слово, процедил я.

— Не ты меня на эту каторгу назначал, ювелир!

Его остановили не мои слова и не здравый смысл. Натянулась невидимая цепь, наброшенная Сперанским. Приказ есть приказ. А с учетом заступничества начальства, он должен был вообще не отсвечивать ближайшее время. Осознание этого, кажется, взбесило его еще больше. Он стоял, тяжело дыша, в его глазах полыхало бессильное пламя.

Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, однако в кабинете прозвучал спокойный тон старика Звягинцева, привыкшего разговаривать с сильными мира сего.

— Верно, граф, — произнес я, не отводя взгляда. — Поэтому вы пойдете к господину Сперанскому и доложите ему, что мастер Григорий отказывается с вами сотрудничать. Слово в слово. А если не поняли с первого раза, повторяю: вам запрещено входить в этот дом. Мои люди вас не пустят.

Он побагровел еще сильнее, сжимая кулаки. В нем явно боролись два зверя: гордость аристо, требующая крови, и инстинкт самосохранения, шепчущий, что ослушаться Сперанского, при заступничестве начальства — не лучшая идея.