В гостиную я вошел, чувствуя себя заново собранным механизмом. Сервированный на двоих стол, сияющий в лучах полуденного солнца, выглядел как натюрморт из лучшей жизни. Элен, разливавшая чай, встретила меня одобрительной улыбкой.

— Вот теперь я узнаю мастера Саламандру. Прошу к столу, Григорий. После дедушкиного «лекарства» организм обычно требует сатисфакции в виде еды.

Желудок, при виде горячих тостов, благодарно сжался, подтверждая ее правоту. Стол был сервирован вкусными блюдами. Я уселся и начал намазывать масло с тщательностью ювелира, наносящего эмаль.

— У тебя такой вид, будто ты хочешь объявить о войне, — хмыкнул я.

— Наоборот, — улыбка Элен осветила комнату лучше, чем люстра на сто свечей. — Новости о мире.

Звякнула чашка, опускаясь на блюдце.

— Помнишь же Николя?

— Такое трудно стереть из памяти.

— Так вот. Доктор Беверлей в восторге, говорит, что в своей практике не встречал столь стремительного восстановления. Мы строго следовали инструкции: увезли его в имение, сменили воду, посуду. Молоко, яблоки, свежий воздух. И… это невероятно, Григорий. Прошло всего чуть-чуть, а передо мной другой человек.

В ее голосе звучало благоговение перед чудом, которому она стала свидетелем.

— Я хочу, чтобы ты увидел результат. Лиза, позови Николя.

Поворот дверной ручки и в комнату вошел мальчик. Он значительно изменился с нашей первой встречи. Я помнил его бледной тенью с трясущимися руками и потухшим взгляд маленького старичка, обреченного на угасание.

Сейчас же передо мной стоял ребенок.

Худоба никуда не делась, она казалась здоровой, мальчишеской, а не кладбищенской. На щеках играл настоящий, живой румянец, сменивший лихорадочные пятна. Глаза смотрели на мир с ясным любопытством.

Подойдя ко мне, он поклонился с достоинством, словно маленький офицер на плацу.

— Здравствуйте, мсье Григорий.

Мой взгляд автоматически скользнул к его рукам. Они спокойно висели вдоль тела. Никакого тремора. Пальцы не исполняли свою страшную пляску.

— Здравствуй, Николя, — я поднялся, протягивая ладонь. — Рад видеть тебя в добром здравии.

Рукопожатие оказалось слабым и детским, зато уверенным. Страх перед прикосновением исчез.

— Элен сказала, что это вы придумали, как меня починить, — произнес он, серьезно глядя на меня. — Спасибо. Живот больше не болит. И я снова могу держать перо. Я даже нарисовал корабль.

Из кармана появился сложенный листок бумаги.

На развернутом листке обнаружился фрегат. Кривоватый, по-детски наивный, но с поразительно точной прорисовкой такелажа. Мачты стояли прямо, штрих не дрожал, линии ложились на бумагу уверенно, без предательских зигзагов. Рука больше не сбоила.