— Достойное судно, — оценил я, возвращая рисунок. — Ватерлиния на месте, пропорции соблюдены. Ты молодец, Николя. Глаз — алмаз, рука — сталь.

Застенчивая искренняя улыбка озарила его лицо. В этой улыбке была жизнь, которую я ему вернул, просто указав на источник яда.

— Иди, Николя, — мягко скомандовала Элен. — Нам нужно поговорить.

Мальчик поклонился и вышел, оставив меня наедине с непривычным ощущением. Где-то в районе грудной клетки потеплело. Это чувство перевешивало удовлетворение от выполненного заказа. Одно дело огранить холодный камень, другое — вернуть в строй живого человека.

— Видишь? — тихо спросила Элен, когда за братом закрылась дверь. — Ты сотворил чудо.

— Я лишь дал рекомендацию.

— Не скромничай. Ты спас его. И не только его.

Она замолчала, задумчиво вертя в руках серебряную ложечку.

— Отец… Он изменился. Увидев Николя здоровым, веселым… он словно сам ожил. Совесть, наверное, или банальное облегчение от того, что род не прервется. Он стал чаще навещать. Выглядит лучше, хотя врачи и не дают утешительных прогнозов.

Взгляд ее стал тверже.

— Он знает, чья это заслуга. Я не стала скрывать. Отец хочет отблагодарить тебя, Григорий. Предлагал деньги — суммы значительные. Или протекцию при дворе. Его влияние все еще велико, слово графа имеет вес.

Я поморщился. Принимать дивиденды от человека, чье невнимание едва не свело сына в могилу, казалось мне дурной сделкой. Да и не пойму я его отношения к собственной дочери. В любом случае, я не беден, обойдусь.

— Не нужно, — отмахнулся я, откладывая нож. — Пусть благодарит доктора Беверлея, лечил все-таки он. Я лишь скорректировал курс. Мне не нужны его деньги.

— Я знала, что ты так ответишь. Так и передала, — кивнула Элен. — Сказала, что тебя не купить. Но он настаивает. Твердит о долге чести…

— Долг чести был бы уплачен, если бы он заботился о сыне и дочери раньше. Закроем тему, Элен. Я сделал это для мальчика. И для тебя.

Ее долгий, внимательный взгляд, пытался прочесть что-то между строк.

— Для меня… Спасибо.

Появление Лизы с подносом создало паузу. Аромат свежесваренного кофе и горячих круассанов подействовал предсказуемо. Желудок, измученный вчерашним винным марафоном, выдал благодарную руладу.

— Ешь, герой, — Элен подвинула ко мне тарелку. — После таких подвигов на восстановление обычно уходит неделя.

Еда исчезала с тарелки со скоростью, достойной голодного студента. Элен, лениво отщипывая кусочки от круассана и пригубливая кофе, наблюдала за процессом с легкой усмешкой.

— А как тебя вообще угораздило? — пинтересовалась она, едва я утолил первый голод. — Толстой — понятно, он может осушить бочку и отправиться на парад. Но ты? Где твоя умеренность?