Забившись в угол кареты, я, немного нервничал. Темно-синее сукно, серебряное шитье, белая жилетка — внешняя безупречность дорого обходилась, а ведь я привык к свободной одежде. Слишком много помпы. Пальцы нервно поглаживали саламандру на набалдашнике трости. Жаль, Варвара Павловна осталась в усадьбе. Ее уверенность сейчас послужила бы отличным балансиром для моих расшатанных нервов.

Напротив, оккупировав добрую половину пространства, развалился граф Толстой. Его костюм словно отлили из металла, сидел на нем как вторая кожа.

Федор Иванович пребывал в отличном расположении духа. Заживающая с завидной скоростью рана, предвкушение праздника или легкое похмелье — нормальное агрегатное состояние русского офицера перед балом — делали его на редкость разговорчивым.

— Ну что, мастер, — подмигнул он, пытаясь вытянуть длинные ноги. — Как настроение? Коленки перед встречей с августейшей заказчицей держат?

— Дрожать положено жениху, Федор Иванович, — буркнул я, проверяя сохранность футляров с дарами. — Моя работа выполнена, осталось ее преподнести.

— Ой ли? — усмехнувшись в усы, граф прищурился. — А сорока на хвосте принесла, что у тебя теперь и мастерская работает, и тылы надежно прикрыты.

Его смех, похожий на клекот старого ворона, заполнил тесное пространство экипажа.

— И все же, какая же восхитительная «ошибка навигации». Ваня — гений! Суворов маневра! Команда «домой» — и прямиком к красавице в альков. Какой стратегический расчет!

Щеки предательски обожгло жаром. Зря я ему рассказал про вчерашние события.

— Обычное недопонимание, — фыркнул я.

— Недопонимание! — фыркнул Толстой. — Судьба это, Григорий! Ваня оказал услугу, за которую иные полжизни отдадут. Выпишу ему награду. Золотой рубль. Нет, пять! За устройство личного счастья барина.

Он снова расхохотался, здоровой рукой хлопая себя по колену.

— Смейтесь, смейтесь, — проворчал я. — Вам лишь бы зубоскалить.

Впрочем, злости не было. Глубоко внутри я благодарил и Ваню, и провидение, и даже графа, вытащившего меня из скорлупы.

Выехав на Невский проспект, карета замедлила ход. Экипажи, пешеходы, конные разъезды — все, повинуясь единому импульсу, текли к Дворцовой площади. Флаги и гирлянды украшали фасады, однако в этой праздничной суете ощущалась фальшь. Вместо бесшабашного пасхального веселья в воздухе висело какое-то напряжение.

Сдерживаемый цепью служивых, народ хмуро провожал взглядами проезжающих вельмож. Сквозь дробь колес прорывались глухие голоса:

— Опять немцу отдают… Свои перевелись, видать?

— Катишь наша, красавица… За что ж ее так? В Тверь, в глушь…