— Продали девку, ироды. С французом милуются, с немцем роднятся. Русский человек — сбоку припеку.

Услышав это, Толстой помрачнел, растеряв всю веселость.

— Слышишь? — кивнул он на толпу. — Народ этот брак не жалует. Понимаю их. Георг — парень, может, и неплохой, да чужой. Сухарь. А Екатерина Павловна — огонь. Жалко.

— Политика, Федор Иванович, — повторил я, цитируя Императора. — Союз с Ольденбургом послужит нам щитом.

— Щитом… — вздохнул граф. — Хороший щит куют из стали. Свадебные ленты от пули не спасут. Ладно, не нашего ума дело. Нам — водку пить да царю служить.

Карета выкатилась на Дворцовую площадь. Зимний дворец, огромная бирюзово-белая глыба, возвышался над людским морем подобно айсбергу. У подъездов пестрели мундиры гвардейцев, горели на солнце каски кирасир, колыхались плюмажи. В открытое окно ворвался запах конского пота и невской сырости.

Экипаж остановился. Лакей в расшитой ливрее распахнул дверцу.

— Прибыли, — надевая кивер с высоким султаном, скомандовал Толстой. — Ну, с Богом, Григорий. Держись рядом, чтоб не раствориться в этом блеске.

Подхватив тяжелые, обтянутые синим бархатом футляры с «Тверскими регалиями» я махнул головой:

— С Богом.

Ступив на брусчатку, мы направились к подъезду, вливаясь в сияющий поток мундиров и шелестящих платьев.

Большая церковь Зимнего дворца напоминала переполненную драгоценную шкатулку, где камни ссыпали в кучу, не заботясь о сохранности граней. Знакомое марево свечей и дух ладана сегодня казались гуще, чем на Пасху. Закованный в парадные мундиры и беспощадные корсеты, весь цвет Империи прел под сводами, свидетельствуя союз Романовых с Ольденбургами. Золото иконостаса, тяжелая парча риз, агрессивный блеск бриллиантов на дамах слились в единый душный монолит.

Зажатый в толпе, я крепче перехватил бархатные футляры. На сей раз проход оказался свободным — фамилия Поставщика Двора значилась в верхних строках протокола. Рядом возвышался граф Толстой. Раненая рука не мешала ему с иронией сканировать собрание. У него тоже было приглашение, что не удивительно.

— Духота, как в полковой бане, — едва слышно прошелестел его голос. — Яблоку упасть негде. Половина явилась с поздравлениями, вторая — лично убедиться, что наша Катишь действительно пошла под венец.

Взмыли под купол голоса певчих, отворились Царские врата.

Александр I вел сестру к алтарю.

Екатерина Павловна являла собой совершенство огранки. В тяжелом венчальном платье из серебряной парчи, со шлейфом, который несли пажи, она выглядела фарфоровой куклой. Бледное лицо, высоко поднятый подбородок, взгляд, устремленный поверх голов. Ни страха, ни радости, высокомерное достоинство монаршей особы, идущей на эшафот с осанкой королевы.