Вечер окончательно сдал позиции ночи, но бал только набирал обороты. Имя «Саламандра» уже зажило собственной жизнью, опережая своего носителя. Я превратился в местную достопримечательность, живой экспонат, к которому полагалось приблизиться, чтобы подтвердить свой статус осведомленного придворного.

Людской поток разрезал Арман де Коленкур. Французский посол двигался сквозь толпу с грацией сытой акулы, почуявшей кровь. Расшитый золотом мундир сидел идеально.

— Мэтр, — обозначив легкий поклон, он растянул губы в улыбке, больше похожей на дипломатический оскал. — Отрадно видеть вас в добром здравии. После нашей последней… дегустации я опасался, что петербургский климат окажется для вас фатальным.

— Климат здесь суровый, ваша светлость, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Спасает закалка и привычка к резким перепадам температур.

Коленкур чуть прищурился. В памяти посла явно всплыло унижение с «дрянным вином» и мой отказ. Он наверняка знал, что мне известна его роль в обыске. Воздух между нами наэлектризовался.

— Надеюсь, ваше новое творение для Великой княжны столь же… неожиданно, как и «Зеркало» для Жозефины? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Искусство обязано волновать.

— Безусловно. Что ж, удачи вам, мэтр. В России фортуна капризна. Особенно к тем, кто пренебрегает правилами игры.

Оставив шлейф дорогого одеколона и растворился в толпе. Странная ситуация с Коленкуром. Я много раз прокручивал в голове тот день, но все время приходил к одной и той же мысли, что поступил правильно. Нужно четко обозначить свою позицию. А в шпионские игры пусть играют другие.

Не успел я перевести дух, как позицию занял Петр Вяземский. Юный повеса, одетый с иголочки, смотрел на меня с легким высокомерием — поражение в салоне Волконской все еще жгло его самолюбие.

— Мастер, — бросил он небрежно, поигрывая лайковыми перчатками. — Вижу, вы теперь вхожи в лучшие дома. Мои поздравления. Главное, чтобы успех не вскружил голову, падать с высоты больно.

— Высота меня не пугает, — спокойно парировал я.

Вяземский, скривив губы, хмыкнул и удалился, не удостоив меня более ни словом. Золотой мальчик. Жизнь еще не успела объяснить ему разницу между паркетом и реальной землей.

А через минут десять мимо проходил Василий Жуковский. Поэт выглядел задумчивым, словно инородное тело на этом празднике тщеславия. Я его успел окликнуть.

— Шумно здесь, — тихо произнес он, пожимая мне руку. — Слишком много блеска, слишком мало души. Как ваша мастерская? Все собираюсь нанести визит.

— Я переехал в поместье. Заезжайте, Василий Андреевич. Там тихо. И свет там настоящий.