Логика буксовала, отказываясь выдавать однозначный ответ. Каждая идея в целом имела место на существование, но выглядела бредом воспаленного воображения.

Молчание графа пугало. Федор Иванович, человек Сперанского, обычно держит руку на пульсе придворных сплетен. Его неосведомленность означала одно: дело идет в обход министерств и официальных каналов. Личная инициатива монарха. Либо работа Особенной канцелярии.

— Федор Иванович, — тишину пришлось нарушить. — Хоть намек дайте.

Он повернул голову. Тревога, обычно скрытая за маской бравады, теперь читалась открыто.

— Пусто, Григорий. Никто ничего не слышал. Этот вызов грянул как гром среди ясного неба.

— Плохой признак?

— Нестандартный. Государь редко действует напрямую. Речь пойдет о вещах, которые нельзя доверить бумаге. Или кому-либо, кроме тебя.

Карета нырнула в арку Главного штаба, выкатываясь на простор Дворцовой площади. Зимний дворец нависал гранитной громадой. Прошлый визит сюда сопровождался звоном колоколов и праздничной толчеей. Теперь площадь встречала пустотой.

Ветер с Невы рванул полы графской шинели.

Проход через посты охраны занял пугающе мало времени. Нас ждали. Офицеры, козыряя Толстому, скользили по мне странными взглядами. В их глазах я превратился в объект, подлежащий доставке в целости и сохранности.

Миновав залы, мы поднялись на второй этаж. Ковры гасили звук шагов, создавая неестественную тишину. Лакеи в ливреях слились с интерьером. Память автоматически фиксировала детали — узор паркета, блеск бронзы, словно пытаясь сохранить их напоследок.

Путь прервался у высоких дверей красного дерева. Личный кабинет Его Императорского Величества.

Дежурный адъютант — пожилой служака с седыми бакенбардами и усталым взглядом — кивнул Толстому. Жест, продиктованный уставом, был лишен и тени приветливости.

— Граф. Дальше мастер следует один.

Толстой набычился.

— Я сопровождаю…

— Прямой приказ Государя, — веско перебил адъютант. — Аудиенция наедине. Присутствие третьих лиц исключено, даже ваше, Федор Иванович.

Граф повернулся ко мне.

— Жду здесь, Григорий.

Голос звучал обещанием — бесполезным перед лицом монаршей воли, однако искренним. В случае ареста он бессилен, но знание, что за этой дверью осталась хоть одна живая душа, которой я небезразличен, придавало сил.

Поправив сюртук и проверив манжеты — жест чисто механический — я кивнул.

Адъютант распахнул створку. Я перешагнул порог.

Кабинет Императора впечатлял стерильным порядком. Казарменная строгость, смягченная благородным деревом мебели и теплым светом ламп, создавала атмосферу рабочего штаба. Никакого бумажного хаоса, никаких сентиментальных безделушек. Только карты на стенах и бюст Петра Великого, наблюдающий из угла.