не ради собственного удовольствия, — начал он. «Кто тебя спрашивает о твоём удовольствии?» — графиня ободряюще улыбнулась гостю. — Я пытался уговорить графа снять меня с должности керченского градоначальника, ибо тамошние греки буквально пошли на меня войной… «Дорогой Филипп Филиппович, — сказал ему тогда Воронцов. — Ну что это, право? Градоначальствовали в Кишинёве, не могли поладить с молдавскими боярами. В Керчи — с греческими купцами. Приложите усердие быть менее вспыльчивым. И те, и другие не желают сердить государя. Куда я вас отпущу? Кончится война, проситесь на покой. А сейчас некогда. Того и гляди, Варна на голову упадёт». Некогда ему! — Так вы видели государя? — нетерпеливо потребовала графиня. У неё сидело несколько дам, которым вовсе не интересна была история керченского градоначальства и тяжб с греками. — Видел мельком. Его величество изволил заходить к Воронцову. Все заохали. — Так запросто? Какая честь! Вигеля это задело. — Я наблюдал день въезда государя и государыни в Одессу. Пышнейший праздник. Собаньская поджала губы. Её не могли пригласить в силу неприличного для дамы положения. И теперь, хотя императрица живёт в городе во дворце наместника, несостоявшаяся пока госпожа де Витт её ни разу не видела! А графиня Воронцова, так та лицезреет каждый день! Не оскорбительно ли? — Казалось, по улицам прошлась чума, — сделал страшные глаза Вигель. — Все на набережной. Толпой. Давят друг друга. Кричат. И главное — ни соринки. Я думал, море вычерпали поливать улицы, чтобы прибить пыль. Теперь-то, чай, императрица освоилась. А тогда ей с непривычки могло показаться, что мы неряхи. Чуть только она вышла на балкон, граф махнул перчаткой, и началась такая трескотня из всех пушек, ружей, пистолей. Что у кого было. Вот за это-то веселье его и назначили. Хозяйка дома довольно кивнула. За что же ещё? — Как вы нашли его величество? Правду ли говорят, будто он так красив? И Каролина, и некоторые из дам её обычного окружения догадывались о предпочтениях Вигеля. И полагались на его глаз. — Правду сказать, не пойму, в чём дело, — признался Филипп Филиппович. — Два года назад, когда я ездил в столицу и видел его величество вскоре после мятежа, он был худой, сутулый и какой-то жидкий. Откуда взялись рост, богатырские плечи, грудь колесом, высокое чело? Его точно держали под спудом. А сейчас он вырвался, — Филипп Филиппович промокнул платком лоб. — Увидеть раз и умереть. Собравшиеся закивали. Собаньская насмешливо поджала губы. Снова не ей! — А осада? Говорят, мы не