зеркала, которые одни могли бы составить гордость Зимнего, были задёрнуты крепом. Диваны в чехлах. Ковры скатаны. Дворец имел вид не столько погружённого в печаль, сколько готового к переезду. Кабинет государя, куда провели поэта, выглядел каким-то… обугленным. Точно в нём не переставая топили камин. Чёрные ошмётки копоти осели на рамы картин, кое-где валялись закопчённые кусочки бумаги. Его величество встал из-за стола. Он выглядел более обычного сутулым и бледным, с сильно запавшими глазами. Сверчку захотелось сказать что-нибудь доброе, утешительное. — Очень прискорбно, что так случилось. Вашу матушку все любили… — Да-а, — протянул государь, — Вдовствующая императрица была… — Он не нашёл слов и отвернулся. «Неужели заплачет?» — поразился Пушкин. Марию Фёдоровну хоронили неформально. С воплями отчаяния и расцарапанными лицами. Давно такого не было. За три десятилетия вдовства она успела столько сделать для пансионов, сиротских и воспитательных домов, просто для обращавшихся к ней за помощью, что толпы шли и рыдали совершенно без понукания. А вечером на поминках — не за императорским столом, конечно, а в своём кругу и по кабакам — куча полковых и гвардейских чинов упилась в зюзю. Ибо многим, очень многим густые эполеты на плечи надела именно царица-вдова по просьбе жён, матушек, тёток. Приискивала местечки, советовала венценосным сыновьям то того, то другого нужного человека. Потеряв её, иные чувствовали, что лишились крёстной. Полиция всю ночь подбирала их по улицам, имея устное приказание никого не волочь в кутузку, а развозить по домам. Повязали одного лишь пехотного капитана, который бодал головой фонарный столб и, рыдая, спрашивал у деревяшки, кого теперь назначат вдовствующей императрицей? Кому сдались подданные и сироты? Что, в сущности, одно и то же. — Вы не удивляйтесь, — Никс обвёл вокруг себя глазами. — Матушка приказала нам с братом после её смерти прочесть и сжечь все дневники, письма, журналы. Вот мы три дня и… — он махнул рукой. — У меня такое чувство, будто я второй раз похоронил мать. Сверчок сглотнул. Он стал невольным свидетелем внутренней, не касавшейся его жизни царской семьи. И не потому, что лично ему доверяли, а потому, что сейчас именно он подвернулся под руку. — Столько откровений, — протянул государь. — Особенно о царствовании бабушки. Великое время. И такие низменные, животные страсти… Пушкин вспомнил рассказы Карамзина о попытках Марии Фёдоровны понудить почтенного историографа прочесть лекцию младшим великим князьям. После записки