минуту она уже щебетала с навязчивой собеседницей, а муж переводил дух. — Получили урок? — возле него, как чёртик из табакерки, возник Нессельроде. — Очаровательная женщина, не правда ли? Умная, полезная, со всеми знакома и всеми принята. Александр Христофорович не имел желания спорить. — Конечно, я предпочёл бы не польку, а немочку, — продолжал Нессельроде. — Но всему своё время. Зачем выгнали мою креолку? Есть своя на примете? Не сейчас. Урусова мелькнёт. Влодек останется. Верьте мне. — И зачем нам Влодек? — как бы через силу выдавил из себя генерал. — Затем, чтобы распечатать сосуд императорской нравственности, — без обиняков заявил Карлик. — И приучить общество к тому, что подобное возможно. Здесь прыгает чернявая девочка по фамилии Россети, совсем крошка, фрейлина её величества. Она, если не ошибаюсь, проторила дорожку. И теперь её сватают за князя Голицына, когда супруга даст ему развод. «Не даст, — огрызнулся Бенкендорф, — все знают Принцессу Ноктюрн». А вот про Россети он не знал. Бойкая, глазастая, языкатая. Да не сама ли она о себе рассказывает? Цену набивает? Назревал момент, когда следовало быстро, мимоходом переговорить с каждой. Россети он поймал первой. Просто вышел вслед за ней в соседний зал и, по возвращении фрейлины из дамской комнаты, весьма учтиво взял за локоть. — Мадемуазель? Испуг, вспыхнувший на смуглом лице, был ответом на его опасения. Болтает. — До меня дошли неприятные слухи. — Не понимаю… — Понимаете. Вы единственная фрейлина, которую их величества брали с собой летом жить в Монплезире. Откуда разговоры, будто вы не устояли в нравственности? Бедняжка сначала не нашла, что сказать, а потом выпрямилась, вскинула голову и выпалила: — Что с того? Если я одна уехала с августейшей семьёй, значит, я зачем-то нужна. Вот люди и делают заключения. — Зачем же вы их подтверждаете? — А затем… — черноглазая крошка задрала вверх дрожащий от храбрости подбородок. — У меня нет приданого. Как думаете, скоро меня возьмут замуж? И кто? Один шёпот за моей спиной делает меня интересной. Подаёт женихам надежду, что они не будут оставлены высочайшей милостью. Бенкендорф отпустил её локоть. — Но ваши благодетели, государи, зачем же их ославлять? В глазах фрейлины мелькнуло что-то яростное и жадное. — Они и так счастливы. Боже, как они счастливы! Неправдоподобно. Так не бывает! Если бы вы только видели, как каждое утро дети кидаются друг к другу и к родителям, начинают наперебой рассказывать, будто расстались год назад, а не ночь провели порознь, — её