Дальше стало легче оттого, что они не пошли за нами. Им было не до нас. Из воды на осыпь лезла орда, и на выходе она сбивалась, и всякий, кто вылез, первым делом искал своих.

Смену коня я сделал за перегибом, между вторым рубежом и третьим. Там поле опускается сажен на пять, и с воды этой ложбины не видно. Всё заняло не больше минуты.

Лебедя приняли и увели назад, шагом, а не рысью, чтобы белое не мелькало по гребню. Подвели ногайского мерина, серого в яблоках, рослого для нашей породы и всё равно низкого.

Я сел и понял, что сижу смешно. В аргамаке было сто пятьдесят пять в холке, в этом сто тридцать восемь. Разница в ладонь с лишним, и вся она пришлась на мои ноги. Носки сапог шли низко, стремена я подтянул с вечера на две дырки, и всё равно колени торчали вперёд, как у мужика на клячe.

Стяг остался при мне, а приволоку я снял.

Вот тут и была вся хитрость, и была она небольшая. Белое пятно с поля ушло, красное ушло, блеск ушёл. А жердь осталась, и жердь под стягом видно за версту.

Пусть смотрит и делает вывод. Вывод у него будет один: князь пересел на боевого, потому что дело пошло всерьёз.

Именно этот вывод мне и был нужен.

С половины одиннадцатого началась настоящая работа, и работа эта была стоять.

Всё, что я мог придумать, я придумал пять дней назад у костра. Все, кого надо было уговорить, были уговорены. Оставалось одно: считать, сколько их перелезло, и не ошибиться.

Считать я приноровился так.

Мерить по воде нельзя, там мель и там они идут вразброс. Мерить надо по осыпи. Осыпь узкая, конь на ней идёт шагом, и в ряд проходит человек шесть, не больше. Гридя это говорил ещё за Мячковом, и он не соврал ни на палец.

Я взял на пробу малое время и посчитал, сколько прошло. Вышло около двадцати в минуту. Значит, тысяча в час.

Тысяча в час. Значит, к двенадцати будет две.

Дальше я стоял и держал в голове число, и каждые четверть часа прибавлял к нему две с половиной сотни. Часов у меня не было и быть не могло. Время я мерил тенью от ветлы и своим счётом, и за утро сбился дважды, и оба раза пересчитывал заново от последнего надёжного места.

Ну что, вот тебе и вся твоя наука. Двадцать лет по столбцам, а нынче считай палкой по земле.

Палкой по земле я и считал. Ивашко Мешок сидел с пробитым бедром и чертил мне зарубки, по одной на каждые двести пятьдесят, и это была вся его работа до полудня.

Якуб стоял со мной с рассвета. Он привёл своих сорок человек и поставил их справа, отдельным клином, и клин этот держался особняком и не мешался с русскими. Знамени у него не было. Был бунчук, и бунчук он поднял сам, и поднял высоко.