Якуб на поле боя стоял над этим человеком с вынутой саблей, и дом его отца этот человек жёг, и было тому восемнадцать лет. Теперь он вёз его к брату, целого, в кафтане с чужого плеча, потому что свой изорвался.

Абдуллу и Оксёна поселили на моём дворе, в людской, и ключник на другой же день пришёл спросить, куда их писать.

Записать человека надо по делу. Толмач дело понятное, они в Москве есть. Куда записывать писца, который пишет по-татарски, ключник не понимал, а бумажника тем более, потому что бумажников тут не было никогда.

— Пиши обоих в толмачи, — сказал я.

Про бумагу я в тот вечер спросил его только одно.

— Какая вода нужна?

Оксён перевёл, и они говорили между собой довольно долго, и Оксён потом переводил кусками, потому что половины слов не знал.

Вода нужна чистая и текучая. Стоячая не годится вовсе. Не годится и мутная, потому что муть садится в бумагу и остаётся в ней навсегда. Нужно, чтобы шла круглый год: не пересыхала к июлю и не промерзала до дна к февралю.

И нужно, чтобы её было много, потому что воды на бумагу идёт больше, чем на что-нибудь другое. Я перебрал в голове всё, что помнил вокруг Москвы, и понял, что помню не то.

Я знал эти реки другими. Я знал, где на Яузе в моё время стояли корпуса и где Неглинную загнали в трубу. Знал, какая вода будет в Сходне через пятьсот лет и почему. Ни одно из этих знаний тут не годилось.

Смотреть надо своими глазами, и смотреть по весне, в полую воду, а потом ещё раз в межень.

Всё равно раньше весны ничего не поставишь. Мельницу в сентябре не рубят, тряпьё надо собирать по городу целый год, и людей на это тоже надо искать.

Я сказал, что дело будет, и что будет оно весной.

Оксён перевёл. Абдулла кивнул и опустил глаза, и на мои слова ни как не отреагировал.

На дворе его через неделю звали Овдеем. Имени его выговорить никто не мог, а звать человека надо как-то.

Вечером я сел и стал проверять, что дальше.

Я делал так с первого дня. Ложился и перебирал по годам: что будет осенью, что зимой, кто умрёт, кто приедет, где сгорит. Это единственное, чем я тут богат, и до сих пор оно сходилось.

Февраль пятьдесят восьмого. Родится сын, назовут Иваном.

Дальше начиналось нехорошее.

Пятьдесят девятый год. Ахмат, царевич Большой Орды, выходит к Оке, бере́г его не пускает, и это первая моя строка в летописи, настоящая, не выдуманная. Я на неё рассчитывал.

Только Ахмат пойдёт к Оке, если ему будет с кем идти. А идти ему было бы с теми самыми Сеид-Ахметовыми улусами, которые остались без вождя и которые за год должны быть под Касимом.

Значит, или он не пойдёт, или пойдёт не так, или пойдёт раньше.