А главное за этим столом говорилось поверх моей головы, и я не сразу понял, что это разговор.

— Сушь-то, — сказал отец, ни к кому не оборачиваясь.

— Помолились о том, — сказал митрополит Иона.

За столом помолчали. Молчание никого не тяготило.

— К Госпожину дню, гляди, и дожжит, — сказал отец.

— Даст Бог, — митрополит подождал и добавил: — К Госпожину дню воротишься, Иване?

Я посчитал дорогу до Твери, там неделя, если с запасом и обратно Волгою, через Кашин и Калязин.

— Не поспею, владыко. К Госпожину дню буду на Волге.

— На Волге, — повторил митрополит и покачал головой.

Он не спросил, где на Волге, хорошо зная где. Все ближние за этим столом тоже знали, где я буду на Волге, и никто не сказал слова «Углич». Вчера его тоже никто не сказал.

— Путь водою добрый, — сказал митрополит уже по-мирскому, как говорит просто умудрённый жизнью человек, — тихий. На тихой воде человеку слышнее.

— Что слышнее, отче? — спросил кто-то.

— А что есть, то и слышнее.

Отец ел немного и молчал. Молчал он заодно с разговором, и я уже начинал различать его молчания. Двое стариков говорили при мне и для меня, полусловами, поверх пирогов. Про Тверь, которую не называли. Про Углич, который тем более. Про Рязань, о которой вчера было сказано «после Твери» и больше ничего. Многие годы эти двое договаривают друг за друга и понимают недосказанное.

Расходились засветло. Завтра большинству вставать чуть не до рассвета. У дверей я подошёл к митрополиту за благословением. Не подойти было нельзя, а перед дорогой тем более. Он благословил меня широко и медленно и задержал руку у моего лба. Рука была такая же прохладная, как вчера.

— Храни тебя Бог, Иване, — сказал он. — Гляди там.

То же слово, что вчера сказал отец. Что именно глядеть, не объяснил и этот.

* * *

Когда все разошлись, великий князь с митрополитом Ионой остались вдвоём.

— Переменился он у тебя, государь, — сказал митрополит.

— После ран все меняются. Я вон тоже переменился.

— Твоя правда, — митрополит помолчал. — Только не оттого. Он слушает как-то не так, как раньше. То ждал, когда договорят. А теперь как бы что-то считает про себя.

— Считает, — согласился великий князь. — Марья тоже сказала.

— На Волгу его пустишь?

— Пущу. Пусть едет и глядит.

— А после Твери что будет?

— А после Твери он мне сам скажет, — ответил Василий. — Он уже знает, отче, и ждёт, когда я спрошу.

* * *

Терем спал. Двор спал вполглаза: у коновязи горел фонарь, сторож шуршал сеном, кони переступали в темноте.

Я посмотрел на спящую жену. Во сне она чему-то улыбалась открыто, беззащитно и счастливо. Затем, подойдя к раскрытому окну, посмотрел вниз. Сторож зачерпнул из бадьи и понёс воду коням. В бадье она была сегодняшняя, речная, освящённая, её натаскивал вёдрами весь двор. Кони пили её как простую воду. Она и была простой водой, речной, сегодняшней.