Мальчишка подал ему сноп. Мужик поставил его, притоптал и сказал в сторону, ни к кому:

— Понаехали.

— А что так? — спросил я.

Тут он всё-таки на меня посмотрел как следует. Видно, услышал в голосе не то, что ждал. Но переменить уже ничего не мог, а главное, ему было обидно и хотелось сказать.

— А то, — сказал он. — Князь едет, молодой. В Тверь ему надо. Ну и надо, дай Бог здоровья. Токмо у нас со вчерашнего дни две подводы взяли и мерина моего взяли, а он у меня один был. Ты снопы чем возить будешь, коли мерина взяли? Вот я тебя спрашиваю.

— Не знаю, — сказал я честно.

— И я не знаю. Бабой вожу, — он мотнул головой куда-то за телегу, где и правда стояла баба у постромок, и я до этой секунды принимал её за часть телеги. — Стану ждать до Успенья, так рожь осыплется. А осыплется, так чего я на семена положу?

— Много ль ржи-то нынче?

— Рожь нынче добрая. — Он сказал это уже другим голосом, и голос был у него хороший. — Сам-третей точно будет. Где и лучше.

Сам-третей. Он это выговорил как хорошую новость, потому что это и была хорошая новость.

Тут по дороге за нами показался поезд. Сначала пыль, потом сторожа, потом всё остальное, и всего этого было полверсты в длину.

Я смотрел не на дорогу. Я смотрел на мужика.

Он повернул голову, увидел, посчитал глазами поезд, потом посмотрел на меня. И у него появилось очень характерное выражение лица.

Я видел такие лица. Один раз, в сорок четвёртом, в Румынии, у человека, который на моих глазах понял, во что он сейчас вляпался. А потом когда начал сам преподавать.

Мужик опустился на колени прямо в стерню, и мальчишку дёрнул за рубаху вниз, и он сел рядом, ничего не понимая.

— Встань, — сказал я.

Он не встал и только сказал глядя в землю:

— Овдоким я, Овдоким Хромой, государь. Митрополичьи мы, кобылинского села.

Он назвал имя и хозяина, потому что так положено называться перед тем, как тебя начнут наказывать, и хотел, чтобы наказывали по правилам.

— Встань, Овдоким, — сказал я. — Мерина тебе вернут вечером.

Овдоким с колен не поднялся, пока поезд не прошёл весь. Я оборачивался дважды. Он стоял и смотрел вслед.

Мерина ему вернули. Челяднин распорядился, не моргнув и не спросив зачем, а Ощера всю следующую версту ехал рядом и молчал так, что молчание было слышно. Челядину я кстати тут же распорядился запретить забирать у мужиков рабочую скотину.

Между Чёрной Грязью и следующим станом дорога прошла мимо пустоши.

Их за день было несколько. Эта лежала у самой дороги, и я велел остановиться.

Пустошь узнаётся сразу, если знаешь, что искать. Поле, но заросшее не лесом, а бурьяном по пояс: иван-чай, репей и крапива стеной. Крапива, кстати, лучший указатель, она любит старое жильё. Посреди бурьяна прямоугольник, чуть ниже общего уровня. Это подпол. По углам вспученная земля, и если разгрести, точно найдешь нижний венец.