— Здоров будь, государь, — сказал он, поклонившись Борису Александровичу, а затем мне.

— Здравствуй, мастер.

Дальше он повёл меня по двору и стал рассказывать, и делал он это так, как отец, который который привёл ребенка на экскурсию. Вежливо, подробно, но заранее не ожидая вопросов.

Я стоял и молча слушал.

Пушку льют так. Сперва делают болван (болван — деревянный стержень, обмотанный верёвкой и обмазанный глиной; по нему набирают форму). Его обмазывают слоями, каждый отдельно сушат, поверх ведут восковую отделку с поясами и с буквами. По воску кладут глиняную рубашку. Потом всё это греют, воск вытапливают, и там, где он был, остаётся пустота.

Форму сушат неделями, на слабом огне, чтобы не пошла трещинами. Месяц уходит до того, как что-нибудь вообще начнет отливаться.

Плавят в тиглях. Мехи ножные и ручные, и качают их в шесть человек посменно. Воды тут нет и колеса нет, надо ходить на реку, а двор на берегу, и никому еще не пришло в голову свести одно с другим.

Медь привозная. Олово тоже, всё до последнего золотника, своего нет нигде. Идёт то и другое сверху по Волге и с литовского торга, через тверецкий волок, и цену Микула назвал мне на память, не задумываясь.

Канал не сверлят. Отливают сразу на сердечнике, а потом чистят вручную, скребком на длинной штанге, вдвоём, по многу дней.

— И ровно выходит? — спросил я.

— Как рука положит, — сказал он с удовольствием.

Он этим гордился. Он гордился правильно, потому что рука у него клала лучше всех на Руси.

Потом мы вышли к стенке, где лежали ядра. Их было много в восьми кучах. Я походил между ними и смотрел.

Ядра в первой куче были заметно крупнее, чем в третьей. В пятой шли мелкие, дробные. В седьмой камень был другой, серый, а в первой белый.

— Это к которой пушке?

— Это к Медведю, — сказал Микула. — А та к Барану. А эти вон к тюфякам, тем что на надвратной.

— А если Медведевы к Барану?

Он посмотрел на меня, как смотрят на человека, сказавшего глупость, и не стал этого скрывать.

— Не полезут, государь. Либо болтаться будут. У всякой пушки свой камень, на то и камнесечцы сидят. Обтёсывают под ствол, к каждому свой.

Вот и всё. Никакого кружала тут нет (кружало — кольцо-мера, которым проверяют, тот ли калибр). А нет, потому что мера никому не нужна. Пушка и её камень живут неразлучной парой и так же воюют. Если пушку разорвёт, куча остаётся сиротой и её растаскивают на что придётся.

Чертежей на дворе не было. Росписей то же, как и записей состава литья и всего остального.

Я спросил, где это записано, и Микула не понял вопроса. Не увильнул, а именно не понял. Пришлось спрашивать иначе. Выяснилось, что не записано нигде и ни у кого. Записывать такое незачем, мастер и так помнит. А ежели нет, то это не мастер. И бумаги на это ни у кого нет.