Ему за семьдесят. Девятый год он митрополит, и весь этот срок он митрополит, которого не ставил Царьград: его поставили здешние епископы, собором, сами. До него так ставили дважды, Илариона при Ярославе и Климента в усобицу, и оба раза не удержалось. После него так будет всегда, но он этого знать не может, а знает другое: что кафедру его в мире не признаёт никто, кроме этой земли.

Иона Московский. Умрёт в марте шестьдесят первого. Прославят через восемьдесят шесть лет после смерти, на соборе тысяча пятьсот сорок седьмого года, вместе с большим числом других. Мощи в Успенском, в приделе.

Память тут же мне всё это подсказала. Я подошёл под благословение. Он благословил меня и руку задержал, как задерживал в июле.

— Воротился, — сказал он. — Сказал, к исходу месяца, и к исходу месяца.

— К сроку, владыко.

— На Волге был?

— Был.

Он не спросил где. Он и в июле не спрашивал.

— Ну и Бог с тобой, — сказал старик. — Садись. Отец прислал?

— Прислал.

— С чем?

Я сказал с чем, и сказал прямо. Вилять перед ним было и глупо, и накладно: он выслушивает виляние до конца и потом называет его вслух.

Мне нужен двор при обители. В Симонове. Двор под литейное дело: яма, горн, кузня, жильё для двух мирских работников. Работники не мои и не монастырские, а великого князя, и корм им от казны.

— Литец, — сказал Иона. — Тверской?

— Тверской, владыко. Сын Микулы Кречетникова.

— Слыхал про такого. Только вот он у Бориса Александровича колокола не льёт.

— Не льёт, — согласился я. — И не будет.

— А сын?

— А сын будет.

Старик сидел, положив руки на колени. Пальцы у него были длинные и очень белые.

— Ты мне, Иване, скажи прямо. Тебе от обители что надо: место или тарханная грамота?

Вот тут я понял, что он всё уже сосчитал, и сосчитал раньше меня.

— И то и другое, владыко, — сказал я. — Медь на Руси вся привозная. Своей меди нет нигде, вся идёт немецким торгом да литовским. Купец берёт её с пошлиной, а обитель нет. Разница на пуд невелика, а пудов надо много.

— Стало быть, ты хочешь моей льготой возить свою медь.

— Хочу.

Он посмотрел на меня долго.

— Ишь, — сказал он, и в этом слове было столько же отцовского, сколько бывает у двух стариков, много лет доканчивающих фразы друг за друга.

— Владыко, — сказал я. — Ты меня выслушай про колокола.

— Про колокола слушаю всегда.

— Большие колокола у нас или привозные, или льют приезжие фрязи. И всякий раз это деньги, и всякий раз ожидание, и всякий раз чужая милость. Ты посылаешь, торгуешься, ждёшь два года. И то, что придёт, тебе делали чужие руки за чужую цену.

— Так.

— А будет свой литец. В своей обители, при своей яме. И тогда ты не посылаешь никуда и ни у кого не просишь.