Выпрямляю плечи. Они идеальны, мне нечего скрывать. Взгляд скользит по первому ряду. И вздрагиваю от неожиданности. Я вижу их. Лизу. Она сидит, прямая, с широко открытыми глазами, в красивом платье, которое я раньше не видела. Дочь смотрит на сцену с благоговением. И рядом с ней… Константин. Его привела Лиза. Он сидит, скрестив руки на груди, с нахмуренным лицом. Он не хочет быть здесь, это видно. А чуть поодаль, с кислой миной на лице, – Катя. Яркая, как попугай, в кричаще-розовом, она что-то недовольно шепчет ему на ухо. Он не реагирует.

– Пусть смотрят, – тихо говорю я сама себе. – Пусть видят. Пусть знает, кого потерял.

Выход концертмейстера. Короткие аплодисменты. Объявление моего имени.

– А теперь, дамы и господа, для вас играет Ариана Горина!

Я делаю глубокий вдох. Выдыхаю. И выхожу из-за кулис на свет.

Софиты бьют мне в лицо, и на мгновение я слепну. Но не останавливаюсь. Я иду к роялю через гул аплодисментов. Уверенной, плавной походкой. Я не опускаю глаз, а гордо смотрю в зал. Вижу сотни глаз, устремлённых на меня.

Я кланяюсь. Не быстро, не суетливо. С чувством собственного достоинства. Сажусь на табурет. Поправляю платье. Кладу руки на клавиши. Они тёплые. Они ждут.

Наступает тишина. Та самая, звенящая тишина перед рождением музыки. В этой тишине я нахожу всё: и боль прошлого, и страх будущего, и силу настоящего.

Я закрываю глаза. И начинаю.

Это Шопен. Ноктюрн до-диез минор. Не Рахманинов с его мощью. Шопен с его пронзительной, хрустальной грустью. Та музыка, что говорит не ураганом, а шёпотом. Но в этом шёпоте – правда.

Первые ноты – это моя старая жизнь. Тихая, уютная, предсказуемая. Мелодия течёт плавно, как когда-то текли мои дни. Потом в неё вплетаются первые тревожные нотки. Недоверие. Холодность в глазах мужа. Одиночество в собственном доме. Мне чуть за сорок, а я ощущаю себя старухой. Музыка становится напряжённее, в ней появляются диссонансы – как те уродливые слова, что он бросил мне в лицо.

Я играю свою боль. Игру пальцев я не контролирую сознательно. Отпускаю их. Они сами бегут по клавишам, вытаскивая из меня всю черноту, всё отчаяние тех дней, когда не могла есть и пить. Зал замирает. Тишина становится густой, почти осязаемой. Они чувствуют. Они слышат мою исповедь.

А потом… потом начинается борьба. Музыка становится яростной, мощной. Это я поднимаюсь с колен. Это я смотрю в зеркало и вижу другую женщину. Это первая репетиция с Андреем, где я извлекла из себя тот уродливый, исцеляющий диссонанс. Это каждая слеза, превращённая в энергию. Каждый удар судьбы, отлитый в стальную волю.