Больно… как больно! Сгибаюсь пополам. В груди жжёт. Не могу дышать. Она произносит именно то, что сказал Константин.
Не помню, как отключила телефон. Стою посреди шумной улицы, и людской поток обтекает меня, как вода вокруг камня. Я – этот камень. Мёртвый, холодный, никому не нужный.
Двойное предательство состоялось. Мой мир рушится окончательно и бесповоротно.
Я поднимаю голову, смотрю на серое небо. Тихо, так, чтобы никто не услышал, выношу себе приговор:
– Всё. Кончено.
И поворачиваюсь, чтобы уйти. Уйти в никуда. Оставить позади и этот город, и эту жизнь, и ту женщину, которой я была ещё полчаса назад. Её больше нет.
Глава 3
Дверь дома захлопывается за мной с глухим, стуком, будто крышка гроба. Гроба моей прежней жизни. Прислоняюсь спиной к холодной деревянной поверхности и медленно сползаю на пол в прихожей. Ноги больше не держат. Во мне не осталось ни силы, ни воли.
Тишина.
Она не просто окружает меня. Она во мне. Она заполнила каждую клеточку, вытеснив собой музыку, мысли, чувства. Она густая, тяжёлая, как свинец. Я прислушиваюсь к давящему гулу пустоты. Раньше, даже в самой глубокой тишине, я слышала внутри себя музыку. Отголоски только что сыгранного или предвкушение той, что рождается в душе. Теперь – ничего. Абсолютная, оглушающая немота.
– Кончено, – хрипло шепчу я в тишину. – Всё кончено.
Сижу так, не знаю сколько. Может, час. Может, три. Время потеряло смысл. Оно растянулось и застыло, как смола. Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Длинные пальцы пианистки, которые он когда-то целовал, называя их волшебными. Сейчас они кажутся мне чужими. Бесполезными.Тогда Костя приходил на каждый концерт с огромными букетами роз. Теперь даже не вспомню, когда он дарил их мне в последний раз…
– Вы ничего не стоите, – говорю я им вслух, и звук собственного голоса пугает. – Вы не смогли удержать. Не смогли сыграть так, чтобы его сердце услышало.
Я поднимаюсь. Действую на автомате. Иду на кухню. Открываю холодильник. Он забит едой. Я готовилась к выходным, думала, может, Лиза вернётся, может, он… С силой захлопываю дверцу. Тошнит от одной мысли готовить ужин.
– Надо поесть, – бормочу я себе, как сумасшедшая. – Надо держаться.
Но тело не слушается. Оно будто заключило с душой пакт о самоуничтожении. Наливаю стакан воды. Рука дрожит, вода расплёскивается. Я делаю глоток – и он стоит в горле колом. Отставляю стакан. Не могу.
Вечер. Я всё ещё в пальто. Скитаюсь по дому, как призрак. Захожу в гостиную. Мой рояль. Мой «Стейнвей». Тёмный, благородный, молчаливый. Он смотрит на меня, как живой. Подхожу, медленно провожу пальцами по крышке. Пыль. Я не играю несколько часов. Не могу. Даже… боюсь.