– Нет… не из-за музыки, – сглатываю ком в горле. – Лиза… папа… он ушёл.

Проговариваю это вслух впервые. Мне очень стыдно, словно я виновата в его уходе. Несколько прерывистых слов звучат приговором.

– Я знаю, – отвечает она, и в её голосе нет ни капли удивления или сочувствия. – Он мне всё объяснил.

– Объяснил?.. – я не верю своим ушам. Лиза совершенно не расстроена, что наша семья разваливается. – И что же он объяснил?

– Что вы просто очень разные люди. Что ему нужно что-то более… современное. А ты вся в своём мире. Мне, честно говоря, тоже надоело, что у нас дома вечный траур по каким-то нотам. Как будто ничего важнее в жизни нет.

Каждое её слово – как удар ножа. Точный, безжалостный. Она говорит словами отца. Значит, действительно на его стороне.

– То есть… тебя ничего не смущает? То, как всё произошло? Его… ассистентка? – я пытаюсь достучаться, найти в ней хоть крупицу моей дочери.

– Ой, мам, хватит! Катя вполне нормальная. А ты всегда всё драматизируешь. Скинешь деньги или нет?

Я не могу говорить. Я не могу дышать. Я просто слушаю этот гул в трубке – гул моего окончательного одиночества.

– Мам? Ты меня слышишь?

– Да, – выдавливаю я. – Слышу… Всё слышу.

Нажимаю на сброс. Рука сама опускает телефон на пол. Я остаюсь сидеть и смотреть в одну точку. Перед глазами калейдоскопом картинки, где я счастливая мама с новорождённой крохой в роддоме. Я учу её ходить, крепко удерживая за руки. Ношу на руках ночами, когда у неё лезут зубки. Учу говорить, учу читать, учу писать, веду первого сентября в школу. Где в это время был Костя? Занимался карьерой и бизнесом. А теперь я им не нужна. Я пыль под ногами, годная лишь на то, чтоб готовить, прибираться, стирать гладить и давать деньги на кофту.

Они оба меня предали. Муж и дочь. Решили вдвоём, что я – ненужный хлам. Что мой мир, моя душа, моё искусство – «траур по нотам». Вынесли мне приговор и даже не выслушали мою сторону.

Я медленно поднимаюсь с пола. Подхожу к большому зеркалу в прихожей. Смотрю на своё отражение. На невысокую, худенькую женщину в помятом платье. Растрёпанные тёмные волосы. Лицо, осунувшееся за эти двое суток, с огромными карими глазами, в которых – пустота.

– Кто ты? – спрашиваю у своего отражения. – Кто ты теперь?

Оно молчит, не знает ответа.

Я поворачиваюсь и иду обратно в гостиную. Останавливаюсь перед роялем. Тот самый диссонанс, который я извлекла вчера, всё ещё висит в воздухе. Уродливый, нестройный аккорд, положивший конец гармонии.

И вдруг, сквозь онемение, сквозь боль, сквозь отчаяние, во мне что-то шевельнулось. Что-то маленькое, едва живое. Искра.