Сквозь белую пелену я видел, как Ксения смотрит на нас. На поверженную лису, на меня, пришпиленного к земле. По её лицу скользило что-то странное: не страх, а стремительная, страшная переоценка всего.

Всю жизнь она служила Порядку. Который любила и ненавидела, Системе, которая её ломала, использовала и заставлял подписывать чужие смерти задним числом. Идеальный мир Уложения рухнул ещё в кабинете Соболева. А сейчас у неё на глазах пришельцы из-за грани собирались списать всё, что она… всё, что ей…

Ксения развернула Перо остриём к себе.

— Нет, — прохрипел я. — Ксюша, не смей…

Она полоснула себя по ладони, глубоко и без колебаний. Алая кровь брызнула на золотой инструмент и мгновенно расползлась по нему, окрашивая в багровый.

Веста замерла на полушаге. Впервые за бой в её движении появилась неуверенность.

— Что она делает? — спросила Веста. — Кросс, что она делает? В досье этого не было.

Ксения упала на колени прямо в грязный снег. Зажмурилась. Сжала окровавленный кулак вокруг Пера и зашептала. Слова были древними, тяжёлыми, и от каждого из них у меня стыла кровь, потому что мой Желудок, мой безотказный обжора, впервые за долгое время скулил и просился спрятаться.

— Арбитр Равновесия… — шептала она. — Именем первой Записи и последней Печати… приди и восстанови Баланс… Плата назначена. Плата принята. Я кладу на Алтарь Равновесия свою Душу.

— Ксения! — я рванулся так, что что-то внутри порвалось окончательно. — Не смей! Это приказ!

Она повернула голову и посмотрела на меня. И улыбнулась, представьте себе. Криво, устало, совершенно не по-канцелярски.

— Яр… — сказала она. — Ты единственный, кто ел мои протоколы и хвалил вкус. Не смей умирать, слышишь? У нас девятый том… не дочитан…

Перо в её кулаке хрустнуло.

Сухо, страшно, как ломается позвоночник. Золотой инструмент, старше самой Империи, раскололся на тысячи осколков, чёрных и пепельных, и они повисли в воздухе вокруг её руки, не падая.

А потом остановилось всё.

Дождь завис. Каждая капля застыла на своём месте, и в каждой отражался серый свет. Деревья замерли, не докачав кронами. Дым от горящей брони Монолита встал столбом, точно нарисованный.

Боль в моей груди оборвалась. Раны перестали кровоточить. Они не затянулись, просто взяли паузу. Пена застыла на губах. Даже штырь заглох, и узел пространства вокруг него завис недокрученным.

Охотники стояли неподвижно, но не потому, что замерли по своей воле. Золотисто-голубое сияние на их доспехах мигнуло.

В остановленном мире, среди висящих капель, двигалось только одно существо. Ксения медленно оседала в снег, и с каждым мгновением её собственный свет, тот самый, канцелярский, упрямый, платиновый, утекал из неё куда-то вверх, к прорехе, которая беззвучно раскрывалась над поляной.