Елена Викторовна осталась стоять на улице.
— Вы уж присмотреть за Логовом вместе с Корнеем и остальными, — сказал я, высунувшись из окна. — У нас сейчас каждый человек на счету.
— Присмотрю, — коротко сказала Елена Викторовна, преобразившаяся просто до неузнавания. — А вы, молодежь, набейте им там морды за нас с Корнеем.
Ксюша коротко свистнула.
Големы рванули с места так, что нас вдавило в спинку. Карета снесла остатки временного ограждения, выставленного после штурма, перемахнула воронку и вылетела на ночной проспект, набирая скорость, которую я не рискнул бы озвучивать инспекции.
— Депо через одиннадцать минут при такой скорости, — сообщила Ксения, сверяясь с картой. — План?
— План простой, — сказал я, глядя, как за окном размазываются фонари. — Лиса идёт первой, невидимая, находит их и считает стволы. Ксю, ты редактируй всё, что не броня: землю, стены, воздух, их любимые координаты.
— А ты?
Я улыбнулся, и в отражении на стекле блеснули клыки.
— А я подойду поближе, выдохну и объясню этим стерильным ребятам, что бывает с людьми, которые стреляют по дому, где живёт моя сестра.
Глава 7 Тишина перед клыками
В тридцати километрах от Северогорска, в глухом ноябрьском лесу, среди мокрого мха и грязного снега, стоял купол идеальной чистоты.
Снаружи его не существовало. Светопреломляющее поле честно показывало любому наблюдателю голые берёзы, серую морось и одну унылую ворону. Внутри же пахло озоном и холодным металлом, а на утоптанной площадке не было ни единой лишней соринки.
По периметру, зарытые в палую листву, дремали гравитационные мины. Двенадцать штук, лепестковая схема, перекрытие секторов сто процентов.
Веста сидела на походном кейсе и смотрелась в круглое зеркальце с диагностической подсветкой.
Из зеркальца на неё глядело лицо, которое она носила тридцать один год и к которому успела привыкнуть. Теперь по левой скуле поднимались золотые руны-чешуйки. За последний час их стало на четыре больше. Веста пересчитывала их каждые десять минут, как приговорённый считает дни.
— А знаешь, что самое мерзкое, Монолит? — сказала она, поправляя датчик на виске. — Они красивые. Объективно красивые. Эта дрянь врастает в меня и ещё имеет наглость быть по своему миленькой.
Монолит не ответил. Он теперь вообще не отвечал. После Осквернения, когда броня срослась с его костями, а пушка стала продолжением руки, он перестал говорить. Веста трижды прогоняла диагностику: голосовой аппарат цел, нейронные связи в норме. Он просто молчал. То ли не мог, то ли решил, что в новом теле старые слова не к месту.