Я не стала ждать. Резко присела, вынырнула у него под рукой — ловко, как мышь из мышеловки, — и в два шага оказалась у своей двери. Крючок. Щелчок.

За дверью повисла тишина. А потом — смех Эяна, уже не сонный, а откровенно ржущий:

— Она тебя сделала! Опять сделала! Ха-ха-ха! Боже, Хасан, ты стоишь там с таким лицом... Я сейчас умру!

— Иди в душ, Хасан, — голос Саймона, усталый, но с улыбкой. — Холодный. Долгий. Очень долгий.

Хасан ничего не ответил. Я услышала, как открылась и закрылась дверь ванной, а через минуту — шум воды. На этот раз он не выдыхал резко. Видимо, ледяная вода уже не помогала.

Я забралась в кровать. Сердце колотилось. В горле клокотал словесный понос. Я давила его, давила, давила. Молчи, Таня. Ты чуть не попалась.

За окном светила луна. Дождь кончился. Дом затихал — шаги в коридоре стихли, вода в ванной перестала шуметь. Хлопнула дверь комнаты Хасана. Потом Эяна. Потом Саймона.

Я закрыла глаза. Надо поспать.

Сон накрыл меня — мягко, как плед, которым я укрылась.

***

Ночь в старом доме тянулась медленно.

Эян лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Сон не шёл. Он прокручивал в голове сцену на кухне: она, в халате Хасана, стоит у плиты. Она поднимает на него глаза и хлопает ресницами. И этот кивок — короткий, очаровательный.

Он перевернулся на бок и тихо выругался в подушку.

Саймон называл это «стокгольмским синдромом наоборот». Эян называл это проще: «Я попал». Он думал о ней не так, как о предыдущих. Те были целями. Объектами. Эта была... загадкой. И ему отчаянно хотелось её разгадать. Не для того, чтобы использовать. Просто — чтобы понять.

Он думал о том, что будет завтра. Заговорит ли она? Или продолжит молчать? И что он сделает, если она снова посмотрит на него так же?

Ответа не было. Эян закрыл глаза и через некоторое время всё же уснул.

***

Хасан лежал на спине, закинув руки за голову. Вода не помогла. Ничего не помогло. Он всё ещё чувствовал её запах — их шампунь, его собственный стиральный порошок и что-то ещё, что-то неуловимое, принадлежавшее только ей. Он всё ещё чувствовал её талию под своей ладонью — тонкую, податливую. Он всё ещё видел её глаза — голубые, огромные, смотрящие на него с тем странным выражением, которое он не мог расшифровать.

Он привык к страху. Он привык к ненависти. Он привык к мольбам. Но она не боялась. Не ненавидела. Не молила. Она смотрела на него так, будто видела что-то, чего не видели другие. И это пугало его больше, чем он готов был признать.

Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Завтра. Завтра он с ней поговорит. Серьёзно. Без этих игр в гляделки и подныривания под руку. Он выяснит, кто она такая и почему ведёт себя так странно.