Он смотрел на меня с надеждой. Саймон за его спиной качал головой, но улыбался. Хасан всё ещё сверлил взглядом потолок, но его пальцы чуть заметно барабанили по столу — признак того, что он слушает. Очень внимательно слушает.

Ой, мальчики. Я бы, может, и с удовольствием осталась — тут так кормят, что я готова пересмотреть свои жизненные приоритеты. Но есть одна проблема. Маленькая такая проблема. Я не смогу молчать вечно. А когда я начну говорить... ну, вы начнёте беситься. Все начинают. Мама говорила: «Таня, у тебя словесный понос». Папа уходил в гараж. Подруги переставали звонить после третьего монолога. Я не обижаюсь — я понимаю. Я утомляю. Я перескакиваю с темы на тему, как белка по веткам. Я не могу вовремя заткнуться. Это медицинский факт, почти диагноз.

Поэтому — молчим. Хлопаем ресницами. И наслаждаемся, пока кормят.

Я дожевала круассан, запила кофе и подняла на Эяна свои ангельские глаза. Медленно, очаровательно хлопнула ресницами — раз, другой. Потом улыбнулась — мягко, невинно — и просто кивнула на кофейник.

Долить кофе. Жест, понятный без слов.

— Она кивнула! — Эян схватил кофейник, долил мне кофе, плеснул сливок — уже знал, что я пью с ними, видел как я их добавляю. — Она улыбнулась! Она промолчала! Я опять ничего не понял, но мне опять хорошо. Что со мной происходит? Саймон, ты психолог, объясни.

— Классическая проекция, — Саймон задумчиво помешивал свой кофе. — Ты проецируешь на неё всё, что хочешь увидеть. Она молчит — ты додумываешь. Она улыбается — ты таешь. Это идеальный механизм. Она ничего не делает, а ты уже готов печь ей круассаны до старости.

— Ничего не делает?! — возмутился Эян. — Она «мяу» сказала! И глазами вон как хлопает! Это... это... это искусство!

— Она сказала «мяу», — внезапно заговорил Хасан, глядя на меня в упор. Его голос был низким, медленным, как раскаты далёкого грома. — И кивнула. И улыбнулась. И съела наш завтрак. И надела мой халат. И уснула в нашей постели. И ни разу не испугалась. Я всё думаю: она святая? Или просто играет с нами? Или... ей настолько плевать, что даже не интересно бояться?

Он наклонился вперёд, положил локти на стол. Его глаза — тёмные, тяжёлые — впились в мои.

— Ты ведь не немая. Ты сказала «мяу». Значит, можешь говорить. И когда мы дорогу спрашивали. И в переулке ты говорила. И в комнате когда была одна. Почему же ты сейчас молчишь? Что случится, если ты заговоришь? Ну, ангел? Что случится?

Эян и Саймон затихли. Вопрос повис в воздухе, плотный, как дым.

Я держала круассан в руке и смотрела на Хасана своими невинными глазами. Если бы он только знал. Если бы они только знали, какой словесный шторм сейчас бушует за этими хлопающими ресницами. Если бы я открыла рот, я бы рассказала ему: о том, что его глаза действительно красивые, тёмные, как кофе без молока, — кстати, о кофе, вы знали, что в Эфиопии кофе появился благодаря козам, которые нажрались ягод и начали скакать, — а у вас тут козы есть? — нет, наверное, какой-то глухой лес, одни еноты, — ой, я люблю енотов, у них такие лапки...