Хасан не произнёс ни слова. Он просто смотрел на меня. Его глаза — тёмные, глубокие — говорили больше, чем любые речи. В них не было угрозы. Было что-то другое. Что-то, похожее на голод. Не только физический. Он хотел, чтобы я осталась. Но он не умел просить. Поэтому он молчал — но его взгляд был прикован ко мне, как будто я была единственным источником света в этой комнате.

Боже, они неисправимы. Надо вывести их, чтобы перестали быть такими милыми и стали извращёнными похитителями. Но так, чтобы не догадались, что я этого хочу, — тогда вся концепция рушится. Что же делать...

Я сидела, обхватив колени руками, и в моей голове крутилась одна мысль: «Боже, они неисправимы». Я хотела горячего похищения с элементами жёсткого порно, а получила трёх плюшевых медведей, которые готовы носить меня на ручках до конца моих дней. Это мило. Это даже трогательно. Но это совсем не то, чего я ждала.

Надо как-то расшевелить их. Разбудить в них тех самых тёмных, опасных мужчин, которые загнали меня в тупик под дождём. Но как? Если я заговорю — мой словесный понос разрушит всё. Они узнают, что я не ангел, а озабоченная извращенка с отличным аппетитом и отсутствием фильтра между мозгом и ртом. И вместо секса они, скорее всего, просто выгонят меня в лес. Или убьют. Или, что хуже, продолжат кормить круассанами, но уже без обожания во взгляде.

Нет, говорить нельзя. Но что-то сделать нужно.

Я прикусила губу. Мысли скакали. Провокация? Какая? Слишком явная — они заподозрят неладное. Слишком тонкая — они не поймут. Эти трое, при всей их опасности, в бытовом плане оказались на удивление... невинными. Они не считывали сигналы. Я им глазами в пах уставилась, а Хасан просто спросил, хочу ли я посмотреть поближе. Не взял. Не заставил. Спросил!

Я перевела взгляд на Эяна. Он сидел без футболки и смотрел на меня как на чудо. Если я сейчас подойду и сяду к нему на колени, он, наверное, расплачется от счастья и предложит мне ещё какао. Не то.

Саймон? Умный, наблюдательный. Если кто и поймёт мой план, то он. И, скорее всего, решит, что это стокгольмский синдром, и начнёт меня лечить разговорами.

Хасан? Самый перспективный. У него уже есть этот голод во взгляде. Но даже он сдерживается. Боится спугнуть ангела.

Я вздохнула. Тяжело быть извращенкой среди джентльменов.

Но я не сдаюсь. Кажется, у меня начинает созревать план. Не словами. Словами нельзя. Но разве у меня нет других инструментов?

Я перевела взгляд на Хасана. Он всё ещё стоял без рубашки, и его глаза всё ещё смотрели на меня с тем самым голодом. Вот он. Ключ. Если кто и способен на то, чего я хочу, — это он. Осталось только сделать так, чтобы он перестал думать, что я хрустальная.