Матвей угрюмо кивнул.

— И необходимо… — продолжил я. — Совершенно необходимо это непонимание преодолеть!

— Ты о чем толкуешь, парень? — удивленно поднял брови Гусар.

Я развел руками.

— Ну как же⁈ Этот рынок возле «Автозапчастей». Он же вас интересует?

— Ну, допустим, интересует, — подал голос Вано, — и чего дальше?

— Ну как чего⁈ — удивился я. — Если интересует — забирайте. Для нас это непрофильный актив, так сказать. Правда, Матвей?

Матвей согласно кивнул.

— Чего, в натуре⁈ — удивился Вано. — Не гонишь? Рынок нам отдаете?

— Не нам, а общаку, — строго поправил его Гусар.

— Верно, — согласился Вано. — Порядочный человек о своей кишке вообще думать не должен, — нравоучительно сказал он, подвигая поближе вазочку с икрой. — Только об общем!

— Пацаны хоть и молодые, а все сообразили правильно, — сказал ему Гусар. — Только у вас, парни, я так понимаю, какое-то встречное условие будет?

— Да какое там условие… — махнул я рукой. — Нужно только чтобы у по вашей линии у нас и наших структур проблем не было. Как недавно с кооперативом «Луч» и Березой. Вот мы хотим, чтобы такие ситуации не возникали. Ни теперь, ни когда-нибудь еще. Ведь справедливо?

— Справедливо, — подтвердил Гусар. Он был более удивлен, чем рад.

— Э, погоди! — сказал Вано, хитро прищурившись. — Значит ты, — он ткнул пальцем в сторону Матвея, — здесь при людях подтверждаешь, что рынок на «Автозапчасти» отдаешь в пользу общака?

— Подтверждаю, — сказал Матвей. Лицо его выражало бесконечное терпение.

— И прямо завтра туда наши парни могут зайти — с барыг получать?

— Без проблем, — сказал Матвей.

— И все твои спортсмены не будут возражать?

— Не будут, — ответил Матвей.

Вано развел руками.

— Ну тогда ништяк! Можно выпить за дружбу и согласие! Так, Федорыч⁈

Гусар благодушно кивнул.

— Можно выпить! А вы, пацаны, все правильно решили. Нечего нам делить. И не для себя мы стараемся, как некоторые думают. Для общего! А по поводу вас я объявлю, чтобы никто не лез. Работайте спокойно, не бойтесь, все будет ровно.

'Тише люди ради Бога тише

Голуби целуются на крыше.

Голубок голубку обнимает, ах мама-джан.

Тихо-тихо долю напевает' — пели с эстрады.

Мы снова подняли бокалы и выпили. Гусар улыбался. Матвей сдержанно сопел. Мне показалось, что его стратегические запасы терпения подходят к концу. Перед столиком уже возникла порядочная очередь из поздравляющих, которые перешептывались и с удивлением поглядывали на нас — слишком много времени и высочайшего внимания нам было уделено. Мне почему-то, то ли от невыносимого окружающего пафоса, то ли от выпитого, стало смешно. Приходилось сдерживаться, чтобы не рассмеяться в голос.