— Ты невероятный человек, — признался он, звеня связкой ключей. — Я служу Его Сиятельству вот уже двадцать лет, но никогда и не у кого не видел такой сильной воли, как у тебя. В моих руках одинаково надсадно рыдали и гордые воины, и подготовленные соглядатаи, и трусливые грабители. Но ты не похож ни на кого из них. Уже только за это я уважаю тебя. Уважаю, но не понимаю. Объясни, Данмар, для чего тебе это все? Почему ты терпишь мои пытки, если можешь просто согласиться на предложение нашего правителя и зажить в роскоши?

— Не понимаешь и не поймешь, Хусин, даже если я тебе все разложу по полочкам, — уклончиво ответил я. — Но меня очень трогает твое беспокойство. Даже больше, чем твоя забота, с которой ты меня откачиваешь после очередного раунда допроса.

— Все могло бы быть для тебя иначе, не убей ты господина Зрящего в первый же день, — ворчливо отчитал меня мужчина. — Мне, кстати, очень досталось из-за тебя…

— Ох, ну хочешь, я тебе посочувствую? — Не сдержал я саркастической ухмылки. — Даже не представляю, через что тебе пришлось из-за меня пройти…

— Кхм… ну да, — смущенно почесал нос палач, — не подумал, кому я жалуюсь… Но шутки в сторону, Данмар. Его Сиятельство в самом деле пришел в натуральную ярость от твоей проделки. И, боюсь, она владеет его разумом до сих пор. Он запретил пускать к тебе целителей, чтобы боль не отпускала тебя даже во сне.

— Это как раз одна из тех причин, по которой я не спешу открывать свои секреты Иилию, — вставил я, старательно передвигая спутанные кандалами ноги, двигаясь по давно заученному маршруту до пыточной. — Твой император боится меня, и теперь всеми силами пытается наказать за пережитый им испуг. Он никогда не простит мне этого. А теперь представь, Хусин, что я все-таки соглашусь и обучу сотню-другую громовержцев. Что будет ждать Исхирос, если страха и неопределенности станет в сотню раз больше? Как вы сможете удержать воздушников, почуявших вкус силы, в узде? Молчишь? То-то и оно. Так что своим отказом говорить я несу только благо для страны.

— Я молчу, Данмар, потому что эти вопросы совсем не для моего ума, — спокойно отозвался палач. — Моя работа заключается в ином, и до встречи с тобой, я полагал, что умею делать ее хорошо.

— Ах, не вини себя Хусин, — насмешливо фыркнул я. — Ты в самом деле хороший специалист. Ведь дело вовсе не в тебе, дело во мне…

Непринужденно беседуя словно добрые соседи, мы дошли до хорошо знакомой пыточной камеры, где мне ежедневно пытались развязать язык. Сопровождающий усадил меня за перепачканный бурыми потеками стол, зафиксировал мои руки в специальных зажимах и накинул на лоб стальной обруч, который удерживал мою голову в одном положении. Принявшись раскладывать передо мной устрашающего вида приспособления, палач снова разоткровенничался.