протоколов. Он не стал углубляться в спектры, алмазы и кислоту. Волкову нужен был итог. — Тупик. — Морозов произнес это слово четко, как диагноз. — Сплав — уникален. Не соответствует ни одной известной структуре или составу. Неразрушим механически на микроуровне. Не вступает в реакции с сильнейшими реагентами. Демонстрирует аномальную теплопроводность и полное поглощение электромагнитного излучения во всех диапазонах. Гравировки… — он кивнул на голограмму, — … не поддаются интерпретации известными методами. Никаких признаков внутренней структуры, источников энергии или коммуникационных интерфейсов. Мы не понимаем ни материала, ни принципов его существования, ни назначения объекта. Ничего. Он замолчал. Его доклад повис в тишине лаборатории, звенящей после его слов. Волков не отводил взгляда от Морозова. Его лицо оставалось каменным, но в глазах бушевало что-то страшное — не гнев на ученых, а глубокая, ледяная паника. Паника человека, понимающего, что он сидит на вулкане непонимания, который вот-вот взорвется под ним. Он медленно перевел взгляд на Артефакт. Его черная поверхность, поглощающая свет лаборатории, казалась дверью в ад. Мерцающие гравировки — насмешливой улыбкой судьбы. Он простоял так несколько вечных секунд, впитывая немую мощь объекта и гнетущую тишину лаборатории. Потом неожиданно у него округлились глаза. Тело напряглось, как струна. Лицо, до этого маска тревоги, исказилось чистым, животным ужасом. Он понял. Понял не только то, что объект — неземной. Он понял непростительную, фатальную ошибку. Объект видели десятки глаз в доке! Техники, экипаж «Клеща», научная группа! И он… он до сих пор не доложил в ЦИКП! Промедление, вызванное сначала надеждой на «советское», потом попыткой разобраться самостоятельно… это была не осторожность. Это была измена протоколу высшего уровня. Он проморгал не только сигнал, как Борис. Он проморгал доклад о событии планетарного масштаба! Его карьера была трупом. Его место — не Пояс Астероидов, а скамья подсудимых. Или шлюз без скафандра. Прямо сейчас. — Сука…! — слово вырвалось у него невольно, тихо, но с такой силой сдавленной паники и самоуничтожающей ярости, что оно прозвучало громче крика. Это был вопль души, осознавшей бездну. Он не стал ничего больше говорить. Не взглянул на Морозова или других. Он резко развернулся и буквально ринулся к шлюзу. Его шаги были не быстрыми — они были истерично-стремительными, как бегство загнанного зверя. Он не бежал от Артефакта. Он бежал от последствий своей оплошности, от неминуемой