хранил. * * * Обратный путь наверх по шахте был предельным испытанием. Гравитация, которая давила на плечи при спуске, теперь тянула вниз каждый контейнер, каждый мускул, каждую мысль. Они не поднимались — они вытаскивали себя и свой груз из утробы планеты. Карпов шел последним, пропустив вперед Белькасем, Чина и Аджея с их ношей. Он следил за каждым, готовый в любой момент подхватить, если кто-то оступится. Собственный контейнер, пристегнутый к спине, тянул его к черному провалу внизу, словно желая вернуть обратно, в тишину зала, к его законным стражам. Каждый шаг был пыткой. Каждый рывок троса отзывался болью в перегруженных суставах. Дыхание в шлеме стало хриплым, рваным. В ушах стоял звон от напряжения. Никто не говорил. Эфир был пуст, заполнен только этим тяжелым, животным звуком борьбы с весом и усталостью. Даже Чин, обычно безэмоциональный, издавал сдавленные кряхтящие звуки, когда его ботинок соскальзывал с гладкой стены. Когда, наконец, последний из них — Карпов — вывалился из черного квадрата люка обратно в круглое помещение у развилки, он рухнул на колени, упираясь руками в пол, и несколько секунд просто стоял так, в позе крайнего изнеможения, пока его легкие не перестали гореть. Один за другим, члены группы отстегивали контейнеры и ставили их рядом, аккуратно, почти благоговейно. Четыре черных ящика с мягкими амортизирующими бортами. В них лежало 232 кристалла и четыре кейса. Груз, ради которого они прошли сквозь звездный ад. Белькасем прислонилась к стене, ее грудь тяжело вздымалась. Она смотрела не на контейнеры, а на лица своих товарищей, вернее, на их шлемы. Лица были скрыты, но позы говорили всё: сгорбленные плечи, опущенные головы, руки, безвольно висящие вдоль тела. — Пятиминутная пауза, — выдохнул Карпов, все еще стоя на коленях. — Контроль показателей и отдых для мышц. Они молча потянулись к гидраторам в шлемах, сделали несколько глотков безвкусной, тепловатой жидкости. Никто не смотрел друг на друга. Все взгляды упирались в пол, в стены, в эти черные ящики — куда угодно, только не во встречные глаза. Аджей первым нарушил молчание. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на свои перчатки, покрытые тонким слоем серо-черной пыли — смесью праха биосферы и «бытовой» пыли хранилища. Он начал тереть одну ладонь о другую, сначала медленно, потом все быстрее, с каким-то отчаянным, механическим усердием, словно пытаясь стереть с кожи не грязь, а само прикосновение к прошлому, к смерти, к ответственности. — Кваме, — тихо сказала Белькасем, но не стала