И, честно признаюсь, я бы не вытянул. А так почти всех спасли. Конечно, были и потери — во время начала атаки, когда часть вагонов сбросили с рельс магией, и после, когда нападавшие устраивали хаос и неразбериху.

— Спасибо, — обернувшись, произнёс я.

Родионов присел рядом со мной и, достав блокнот, вооружился карандашом. Понятно, что меня тоже будут опрашивать, как-никак я был важной частью операции спасения. Да и, откровенно говоря, хрена с два бы получилось взять кого-то в плен, если бы не мои действия. А вероятнее всего, ещё бы и из Долгоруковых кто-то погиб.

— Рассказывайте, Иван Владимирович, — произнёс Платон Демьянович. — Мы никуда не спешим, просто лучше будет, пока вся информация у нас появится по горячим следам. Сами понимаете, протащить такую группировку наёмников на железную дорогу, по которой едет поезд с Долгоруковыми — это не то же самое, что ларёк ограбить. Всё очень серьёзно, ваше благородие.

— С этим сложно спорить, — ответил я. — Слушайте.

На то, чтобы рассказать всю историю от начала до конца, у меня ушло около получаса. Время, которое на самом деле пролетело незаметно, стоило попытаться о нём поведать во всех возможных деталях, оказалось очень длинным. Казалось, всё нападение уложилось минут в десять-тридцать. А пока я говорил с Родионовым, у меня чуть язык не отсох.

Всё это время Платон Демьянович делал пометки в своём блокноте. Уточняющих вопросов он не задавал. Где-то я видел, что он хмурится, в других местах едва уловимо хмыкал. Я был далеко не первым, кого опрашивали, так что старшему офицеру было с чем сравнивать мои слова. Потом-то всё ещё не раз откорректируют, чтобы сопоставить картину случившегося.

— Знаете, Иван Владимирович, — обратился ко мне Родионов, когда я закончил. — Вы крайне опасный человек, оказывается. Я бы никогда не подумал, что вы можете вот так лихо ломать шеи и калечить людей десятками.

Мне оставалось только плечами пожать.

— Я что-то стал попадать в переделки, Платон Демьянович, — проговорил я. — И вот сегодня я пришёл к выводу, что неправильно подхожу к своему, так сказать, облику в глазах общества.

Он вскинул бровь, выражая недоумение, и я решил пояснить:

— Понимаете, Платон Демьянович, когда люди считают тебя слабым, они пытаются тебя прогнуть. Не боятся рассчитывать на то, что у них не выйдет. Что я вытяну и себя из плохой ситуации, и окружающим помогу. А сегодня, когда я понял, что всё это — только начало огромной политической войны, в которой настоящие виновники не участвуют лично, я решил, что с меня хватит. И буду теперь вести себя так, чтобы любой из интересантов отменял свои планы, если в них попадал я. Потому что будет знать — исполнителей не убьют при исполнении, а возьмут покалеченными, но живыми. Что там, где находится Корсаков, сопутствующий ущерб ведёт лишь к возрастающим рискам раскрытия. И тогда либо они начнут свои планы отменять, либо доведут меня до того, что я однажды приду к ним домой точно так же, как пришёл к Мироновым, и собственными руками решу вопрос. В отличие от всех участников этого конфликта я не боюсь потерять лицо, или выглядеть в глазах общества монстром. Нет, я целитель, Платон Демьянович. Но так вышло, что именно целители — лучшие на свете убийцы. И забывать об этом никому не стоит.