Сам я, к своему удивлению, тоже втянулся. В прошлой жизни театр нагонял на меня сонливость, но сейчас… сейчас это было нечто другое. Энергия актёров, дерзкий текст, необычная музыка — всё это работало. Я ловил себя на мысли, что слежу за развитием сюжета, улыбаюсь в такт саркастичным куплетам.

Мой взгляд скользнул вправо. Зотов… бедный Степан. Его голова уже клонилась к груди. Он явно боролся со сном, резко вскидывая голову, широко открывая глаза и часто моргая, но через минуту веки снова предательски слипались. Он клевал носом, как студент на скучной лекции. У меня едва не вырвался сдавленный смешок. Уж очень знакомо было это состояние. Сам я в прошлом не раз так «наслаждался» высоким искусством.

Затем я посмотрел на Наташу. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, но взгляд её был устремлён куда-то в пространство перед собой, а не на сцену. Наташа не следила за действием. Её лицо было бесстрастным, лишь лёгкая складка между бровями выдавала напряжённую работу мысли.

О чём она думала? О неудавшейся провокации? О Кате? Обо мне? Её пальцы нервно перебирали кружевную отделку сумочки, лежавшей у неё на коленях. Наташа присутствовала физически, но мыслями была далеко. Контраст с увлечённой Катей был разительным.

Я вернулся к спектаклю. На сцене разворачивалась история женитьбы Макхита на Полли Пичем (это мне позже Катя пояснила), его конфликта с тестем, предательства сообщников, махинаций и циничных сделок. Актёры играли энергично, почти гротескно, не боясь быть излишне экспрессивными. Музыка то накатывала волной, то сменялась резкими, почти какофоническими пассажами. Зал то замирал, то взрывался смехом в неожиданных местах. Там, где сарказм Брехта бил точно в цель.

Я снова посмотрел на Катю. Она сияла. Казалось, она впитывает каждую секунду этого действа. Её рука иногда непроизвольно сжимала мою, когда на сцене происходило что-то особенно драматичное или остроумное. Она была здесь и сейчас, полностью отдаваясь искусству, несмотря на бурю, которая бушевала совсем недавно.

Так и шло время: под аккомпанемент хриплого пения Макхита, циничных куплетов Пичема, под смех зала и посапывание Зотова, под ледяную отстранённость Наташи и горячее восхищение Кати. Я ловил себя на мысли, что наслаждаюсь не только спектаклем, но и этим странным контрастом вокруг.

И вот после особенно мощной сцены столкновения Макхита с полицией и его гимну человеческой подлости свет на сцене погас. Занавес медленно пополз вниз. В зале вспыхнули огни. Раздались первые, ещё неуверенные аплодисменты, быстро набирающие в громкости.