— Эта песня старее, чем кости в обвалившейся берлоге. Слышала её раз пять.

— Но теперь-то всё иначе. Не за горами день, когда я буду сына воспитывать. Ну или дочь. Малявке и без меня дурных примеров хватит.

Тяжёлый взгляд Эрминии едва не сбросил Рэксволда с лошади:

— То есть это я виновата, что раньше, при каждой встрече с друзьями, ты наклюкивался, как пропойная забулдыга? А зубы тебе не проредить, чтобы грудняка щербатой улыбкой развлекать было проще?

— Честно? Кровавый кашель помог понять, чего я хочу. А потом и магия, как снег на голову свалилась. Куда тут пить, когда с собой не в ладах?

— Ох, Рэкси, за язык тебя никто не тянул. Сорвёшься — сломаю тебе рёбра. Будешь снова кашлять кровью: ждать запрещающего озарения.

— Что тут скажешь… Жестоко. Но справедливо.

Разговор в конце отряда вышел интересным и… никем не замеченным. Шойсу не мог оценить его по причине незнакомого языка, Джон — из-за удалённости, а Лайла, хоть и слышала, совсем не слушала: чутко следила за окрестностями. Дорога змеилась между горными склонами и низинами, но вуаль небес марали разве что улары, каких вампирша ошибочно принимала за орлов.

Казалось, перевал усыплял бдительность, чтобы в самый неподходящий момент обрушить на головы коварные когти. Или закатать самых нерасторопных в земляные пузыри. Да, рух могли и не такое. Пусть величие полёта зависело от воздуха под могучим крылом, магические умения относили их к противоположной стихии.

Однако, когда две мили спустя извилистый путь скатился в липовый лес, а ветер наполнился чарующим благоуханием, пришлось признать: сегодня всем явно благоволила удача. Лайла ещё не ведала, какой подарок припас для неё сиреневый вечер…

* * *

В громадной печи, над красными углями, был зафиксирован графитовый тигель. Алый свет очага выползал на каменную плитку и рассеивался посреди тьмы, в глубине которой под звон металла разлетались искры.

Коренастый кузнец бил молотом по раскалённой заготовке, придавая бруску форму человеческой кости. Несмотря на тяжёлую работу и царивший в помещении жар, бледный торс мужчины оставался сухим и холодным. Теплом сияли лишь узкие глаза, но то был обман: колья зрачков в багровом зареве прятали мороз сотен узретых зим.

Наковальня дрожала. Снопы жёлтых искр сыпались на пол, шипели на гладкой коже, а изредка отскакивали на голову, где терялись в чёрной глади волос: они сходились на затылке в короткую косу, сплетённую вокруг тонкого стилета — казалось, тот пронзал её по всей длине.

Сколько ни грохотал тяжёлый молот, едва ли не разрывая барабанные перепонки, сосредоточенность на заготовке развеял тихий голос: