хотят, чтобы вы выпустили мор на Аурус. Они хотят не денег, они хотят хаоса. Рико так и застыл с кружкой у губ. Её содержимое — тёплое, горькое, с привкусом старой крови — застыло на его языке, и он не мог проглотить, потому что слова Греты были страшнее любого яда. — Боги, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Боги костей и золота. Мы чуть не вляпались в такую историю, что нас бы не просто убили — нас бы прокляли на все времена. — Вы всегда вляпываетесь, — хмыкнула Грета, но в её голосе не было насмешки — только усталость и что-то похожее на материнскую заботу, которую она никогда не признавала. — Но теперь хоть знаете. Действуйте с умом. И не дайте этому дураку Калебу разбить кристалл по глупости. У него руки — две кувалды, и он не всегда знает, когда остановиться. Рико посмотрел в сторону выхода, где только что скрылся его друг, и впервые за вечер искренне поблагодарил судьбу за то, что тот умел сомневаться. Он поднял кружку и залпом допил её содержимое, чувствуя, как тепло разливается по горлу и желудку, заглушая страх. А снаружи, в уличной мгле между рёбер, в воздухе уже пахло приближающейся грозой — той, которая приносит не дождь, а белое марево костной пыли, вздымающейся из всех трещин и щелей города. Пыль кружилась в воздухе, оседая на стенах, на мостовой, на лицах прохожих, и в этом мареве слышались шаги. Мерные, металлические. Шаги Жнецов. Но до них было ещё время. Время, которое Рико и Калеб могли использовать, чтобы сделать свой выбор: бежать или драться. И в этом выборе, как всегда, не было правильных ответов. ГЛАВА ВТОРАЯ Где статуи молчат, а шпионы умирают Музей «Глазница Великого» помещался в правой орбите черепа того самого Титана, который нависал над центральным районом Ауруса. Это была не просто постройка — это была полость, выскобленная из костной ткани руками рабов, которые умирали здесь же, и их скелеты до сих пор были вмурованы в стены как напоминание о цене цивилизации. Вход в музей представлял собой бывший зрительный нерв — широкий, овальный проход, по краям которого торчали обрубки кровеносных сосудов, давно окаменевших и покрывшихся натёками соли, пахнущими железом и древней сыростью. Внутри пахло не благовониями — здесь пахло формальдегидом, сухим костным клеем и той особенной затхлостью, которая появляется в местах, где десятилетиями хранятся мёртвые вещи. Полы были из полированных черепных пластин, но местами они трескались, и из трещин сочилась тёмная, маслянистая жидкость, которую служители тщетно пытались затирать тряпками,