пахнущими уксусом. Калеб и Рико стояли в очереди — длинной, вялой, состоящей из богатых купцов с бледными, сытыми лицами, согбенных старух в амулетах из фаланг и пары студентов, которые без конца переписывали что-то в тонкие костяные дощечки. Все они выглядели так, будто пришли сюда, чтобы прикоснуться к чему-то великому, но на самом деле каждый хотел просто убить время в сытости и тепле, подальше от уличной грязи и вечного ветра. Калеб чувствовал себя лишним — его широченные плечи касались плеч соседей, и он то и дело натыкался на локти, за что получал недовольные взгляды и тихие проклятия. Он был одет в свою единственную приличную меховую безрукавку, которая, однако, уже прохудилась на локтях, и от неё пахло потом и дымом таверны, резко контрастируя с музейной стерильностью. Рико же щеголял в потёртом, но всё ещё элегантном плаще с серебряной вышивкой, который он когда-то стащил у заезжего негоцианта и с тех пор берег как зеницу ока, регулярно зашивая дыры и оттирая пятна. — Ты мог бы хотя бы причесаться, — прошипел Рико, косясь на Калеба, когда они продвинулись на шаг ближе к входу. — Ты выглядишь как бродячий медведь, который перепутал музей с берлогой и теперь пытается притвориться посетителем. — Я и есть медведь, — спокойно ответил Калеб, не повышая голоса. — И если этот твой план провалится, я буду медведем, который отгрызёт тебе голову прямо перед этим музеем, чтобы все видели, как ты выглядишь изнутри. — Не отгрызёшь, — фыркнул Рико, но в голосе его слышалась привычная бравада, которая уже не могла скрыть напряжения, сжимающего его челюсти. — Ты слишком привязан ко мне. Кто ещё будет таскать твой молот, когда ты устанешь? — Я никогда не устаю. — А я никогда не устаю врать, — Рико ухмыльнулся, но ухмылка вышла кривой, и глаза его оставались холодными и настороженными, как у человека, который каждую секунду ожидает удара. Они прошли внутрь. И сразу же Калеб почувствовал, как воздух стал гуще, тяжелее, словно он вошёл в чужое тело. Здесь, в черепной коробке, белая пыль оседала иначе — не туманом, а скорее как иней на стенах, покрывая каждый экспонат тонким, липким слоем, который мерцал в свете масляных ламп, как миллиард крошечных глаз. Когда Калеб провёл пальцем по ближайшему постаменту, на коже остался мерцающий след, и на мгновение ему показалось, что он слышит голос — не слова, а просто вибрацию, которая прошла сквозь кости запястья, как электрический ток. Он отдёрнул руку, и его лицо стало настороженным, почти испуганным. — Не трогай ничего, —