в груди лёгким покалыванием, будто в лёгкие попадали мелкие осколки белой пыли, которые оседали на внутренностях и жгли их изнутри. Калеб чувствовал это особенно остро — рана на его груди пульсировала в такт с каждым ударом сердца, и лихорадка, которую Мутар пытался сдержать травами, не отступала, а лишь затаилась, ожидая своего часа, как зверь, который не нападает, но всегда готов к прыжку. Рико ехал рядом, то и дело поглядывая на друга с тревогой, которую он пытался скрыть за обычной ворчливостью. Но ворчливость выходила бледной, натянутой, и даже Мутар, который ехал впереди, время от времени оборачивался и бросал на Калеба короткие, оценивающие взгляды, которые говорили о том, что он видит больше, чем хочет показывать. — Ты бледнеешь, — сказал он на второй день пути, когда они остановились на привал у подножия небольшого костяного холма, который торчал из земли, как сломанный палец. — Если мы не доберёмся до Земель Застывших Богов за два дня, твоя рана начнёт менять тебя. Я видел такое раньше. Люди превращались в Жнецов за неделю, если не получали лечения. Сначала они переставали чувствовать боль, потом переставали чувствовать страх, а потом переставали чувствовать себя. — Я не стану Жнецом, — ответил Калеб, хотя голос его звучал слабее, чем обычно, и в нём проскальзывала хрипотца, которая появляется у людей, когда лихорадка поднимается слишком высоко. — Я слышу голоса. Они не дадут мне умереть. Они ведут меня. — Голоса не спасут тебя от заражения, — резко сказал Мутар, и в его голосе послышалась та же горечь, которая звучала у него каждый раз, когда он говорил о прошлом. — Они могут только направить тебя. Но если ты не послушаешь их вовремя, они станут твоими палачами. Голоса не лечат — они помнят. И память иногда бывает хуже смерти. Рико нахмурился, глядя на Мутара, и его глаза сузились. — Ты говоришь так, будто знаешь, что такое слышать голоса. Будто ты сам слышал их. Мутар замолчал. Его лицо, покрытое шрамами, стало жёстким, как камень, и он отвернулся, глядя на горизонт, где уже виднелись зубчатые очертания перевала — чёрные, угловатые, похожие на рёбра гигантского чудовища, которое лежало на боку и ждало, когда кто-то потревожит его сон. Ветер шевелил его волосы, и в этом ветре слышался тот же шёпот, который Калеб слышал в своих снах. — Я знаю, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала такая боль, что Рико невольно поёжился. — Я тоже слышал их. Когда я был мальчишкой, я жил в деревне у подножия этих гор. Моя семья была хранителями древних знаний