клетку тела Калеба, заполнял его кости, его кровь, его мысли, и в этом потоке он слышал всё: историю Создателей, агонию Титанов, рождение белой пыли, войну, которая длилась тысячелетия и не знала победителей. Он слышал крики мёртвых, которые не могли уйти, и шёпот живых, которые не могли забыть. И сквозь этот хаос он увидел путь исцеления. Противомор — не зелье, не артефакт, не магия. Это песня. Песня, которая может успокоить память, запертую в белой пыли, заставить её забыть о войне и исцелить мир. Но чтобы спеть её, нужно отдать часть себя. Не всю, но достаточно, чтобы измениться навсегда. Достаточно, чтобы стать кем-то другим. Калеб знал это, и он принял свой выбор. Он начал петь. Его голос, низкий и мощный, наполнил зал, проникая сквозь кости, сквозь лёд, сквозь само время. Это была не человеческая речь — это была вибрация самой жизни, которая проходила сквозь всё, что было вокруг. Руны на стенах, которые молчали тысячелетиями, вспыхнули ярким светом, и свет этот пошёл волнами, разносясь по всем коридорам Хребта, по всей степи, к самому Аурусу. Он проникал в каждую трещину, в каждую кость, в каждую частицу белой пыли, которая когда-то была памятью великанов. Казалось, что сами стены начинают дышать в такт его песне. Песня Калеба была не просто мелодией. Это была история — история мира, который был и которого больше нет. Это был плач по Создателям, которые пали, и по Титанам, которые их погубили. Это был крик о помощи, который не был услышан, и обещание, что мир сможет начать заново. Его голос звучал в каждом камне, в каждой трещине, в каждом суставе этой гигантской костяной тюрьмы. Серая Моль, стоявшая у входа в зал, замерла. Её лицо, обычно непроницаемое, как маска, исказилось гримасой ярости и страха. Она чувствовала, как её сила, её власть над пылью, начинает ускользать, как вода сквозь пальцы, как песок, который она не могла удержать. Плащ из позвонков, который всегда шевелился и жил своей жизнью, начал оседать, позвонки перестали звенеть и обмякли, как будто из них вынули душу. — Нет! — закричала она, и её голос сорвался на вой, полный ненависти и отчаяния. — Ты не можешь! Это моё! Это всё моё! Я ждала этого тысячу лет! Она рванулась вперёд, оттолкнув Жнецов, которые стояли за её спиной, но на её пути встал Рико. Он стоял, сжимая в руке свой последний нож — тот самый, который он носил с собой с самого начала, тот самый, который видел смерть Греты, Ниса, Ульриха, Мутара. В его глазах горел тот же огонь, который он копил все эти дни — огонь мести,