петь, шагнул ей навстречу. Его глаза были закрыты, но он видел её — он видел её сквозь свет, сквозь голоса, сквозь саму реальность. Он знал, что она идёт, и он готов был встретить её. — Ты не остановишь меня! — закричала она, протягивая руки к Сердцу, и её лицо было искажено безумной гримасой. — Я стану богиней! Я перепишу историю! Но Калеб открыл глаза, и в них горел тот же свет, что и в Сердце. Он не произнёс ни слова — он просто смотрел на неё, и в его взгляде было столько силы, что Моль на мгновение застыла, парализованная этим светом. Она чувствовала, как он проникает в неё, как выжигает её изнутри, как превращает в ничто. — Ты уже проиграла, — сказал он, и голос его звучал не как его собственный — в нём звучали голоса всех великанов, всех Создателей, всех тех, кто когда-либо жил в этом мире, и их голоса сливались в один мощный хор. — Ты думала, что власть над пылью даст тебе власть над жизнью. Ты думала, что сможешь стать богиней. Но ты ошиблась. Пыль — это память. И память не может быть рабом. Она не может быть твоей. Он шагнул к ней, и она отступила, чувствуя, как свет Сердца выжигает её изнутри, как плащ из позвонков начинает трескаться и осыпаться, как её тело, её плоть, её кости начинают превращаться в ту же белую пыль, которой она так долго владела. Её кожа начала шелушиться, словно старая краска, обнажая под ней пустоту. — Нет! — закричала она, но её крик был уже не криком человека — это был вой ветра, который умирал, затихая. — Я не могу умереть! Я не могу! Калеб дотронулся до её плеча, и в тот же миг она рассыпалась в прах — не с криком, не со взрывом, а просто исчезла, как исчезает туман на рассвете, когда солнце поднимается над горизонтом. Её плащ из позвонков рухнул на пол, и все они зазвенели, как погребальные колокола, прощаясь со своей хозяйкой. Чёрная кровь, которая сочилась из её ран, испарилась, оставляя только белый пепел, который медленно оседал на полу. Рико, который лежал на полу, тяжело дыша, смотрел на это зрелище с широко открытыми глазами. Его лицо было бледным, но в глазах светилось облегчение. — Ты… ты сделал это, — прошептал он, и его голос дрожал от слабости. — Ты победил её. Ты победил Моль. Это конец. Калеб повернулся к нему. Его лицо было бледным, но спокойным, как у человека, который только что закончил самую важную работу в своей жизни. В его глазах не было радости — только усталость и что-то похожее на тихую грусть. — Я сделал то, что должен был, — ответил он. — Но это ещё не конец. Песня должна завершиться. Только