он точно погибнет. А Калебу, при всей его раздражённости, было жаль терять этого проныру. В этом городе, где каждый норовил перегрызть тебе горло за медяк, Рико был единственным, кто хотя бы делал вид, что у них есть дружба. И где-то в глубине души Калеб знал, что это не просто вид. — Ладно, — сказал Калеб, и голос его звучал как скрежет костей, которые сдвигаются с места после долгого покоя. — Но я ставлю условие. Мы берём только кристалл. Никаких лишних вещей, никаких карманов, никаких «ой, а тут ещё лежит колечко, я быстро». И как только мы получим плату — я забираю свою долю и мы едем на север. В Степь. Там я смогу найти того, кто расскажет мне о моих снах. И никаких «подожди ещё пару дней». Рико фыркнул, но в его глазах мелькнула тень понимания. — Опять сны. Калеб, сколько раз тебе говорить — это просто старая пыль, она забивается в нос, когда вы вдыхаете, и вы видите всякое. Твои великаны — это просто галлюцинации. Старая память, которая просачивается сквозь трещины. — Тогда почему я вижу их даже когда не нюхаю пыль? — спокойно спросил Калеб. — Почему я слышу их, когда стою на улице, где ветер чище, чем в таверне? Почему я вижу их в своих снах, которые не похожи на обычные сны? Рико открыл рот, чтобы ответить, но запнулся. Он знал, что Калеб не вдыхает белую пыль. Никогда. Это была их молчаливая договорённость: Калеб не прикасался к пыли, потому что боялся потерять себя, а Рико не заставлял его, потому что уважал эту странную, почти глупую веру. И всё же эти сны не прекращались. Это был тот факт, который Рико старательно вытеснял из своего сознания, потому что объяснить его было невозможно, а невозможное в его мире не приносило денег. — Хорошо, — сдался Рико, и в его голосе звучало раздражение, смешанное с неохотным уважением. — Твоя доля — твои сны. Но сначала мы делаем дело. Завтра ночью. Я приду с инструментами, ты — с твоей силой. И, ради всех костей мира, не забудь свой молот. Я слышал, что в музее есть живой страж — нечто, выросшее из старого позвонка. Тебе придётся с ним подружиться. Или раздружить. Лучше раздружить. Он снова усмехнулся, и в этой усмешке была та бесшабашность, которая одновременно злила и восхищала Калеба. Это было то, что удерживало их вместе: Рико всегда находил способ улыбнуться в лицо смерти, и Калеб, сам того не осознавая, цеплялся за эту улыбку, как за спасательный круг. Грета вышла из кухни с подносом свежего хлеба — чёрствого, твёрдого, как копыта мулов, но всё же хлеба. Она поставила его перед ними и глянула на их лица.