Второй звонок — через десять дней. Ковалёва сообщила, что Щеглов даёт показания. Полные. Без попыток отрицать. Говорил методично, детально, с той же ровной точностью, с которой планировал всё остальное.

— Он сожалеет? — спросила Алина.

— Нет, — сказала Ковалёва. — Не в обычном смысле. Он не извиняется. Но он рассказывает всё. Это, наверное, его версия ответственности.

Алина подумала об этом долго после того, как разговор закончился.

Третий звонок — двадцать первый день. Короткий.

— Суд санкционировал пересмотр, — сказала Ковалёва. — Северин выйдет в течение трёх дней. Формальности.

— Спасибо, — сказала Алина.

— Вам, — произнесла Ковалёва. И отключилась.

Северин вышел в среду.

Алина не знала этого заранее — никто ей не сообщал, это не было её делом официально. Она узнала случайно: Данилевский прислал ей сообщение в одиннадцать утра — одно слово и точку: Вышел.

Она читала это слово несколько секунд.

Потом написала в ответ: Спасибо.

Убрала телефон. Продолжила работать.

Она думала, что он не позвонит — зачем ему звонить, у него была жизнь, которую нужно было собирать заново, восемь месяцев, которые нужно было переработать, свобода, с которой нужно было заново научиться обращаться. Звонить психологу, которая вела его сессии, было последним в этом списке.

Он позвонил в пятницу вечером.

Алина была дома. Сидела за столом с методической статьёй — правила второй черновик — и телефон завибрировал рядом с клавиатурой. Незнакомый номер.

Она знала, чей это был номер, прежде чем ответила. Не логически — просто знала.

— Вересова, — сказала она.

— Добрый вечер, — произнёс он.

Голос был другим. Не радикально — те же интонации, та же точность. Но что-то в нём было другим, и она потратила секунду, пытаясь понять что. Потом поняла: в нём не было той плотности, которая была в изоляторе. Того качества сдержанности, которое создаёт замкнутое пространство. Он говорил с улицы — она слышала фоновые звуки — и в голосе было что-то открытое.

— Добрый вечер, — ответила она.

Пауза. Не неловкая. Просто — небольшая.

— Я хотел поблагодарить, — сказал он.

— Я делала свою работу.

— Нет, — произнёс он. — Не только её. — Пауза. — Вы могли вести сессии и писать заключение. Это было бы вашей работой. Вы сделали больше.

— Это было необходимо.

— Для кого?

Алина думала секунду.

— Для меня тоже, — сказала она честно.

— Я знаю, — произнёс он. — Именно поэтому и звоню — не только чтобы сказать спасибо. Чтобы спросить, как вы.

Этого она не ожидала. Не потому что это было странно — потому что это было неожиданно искренним. Прямым вопросом от человека, который сам только что вышел из восьми месяцев изолятора, к человеку, который провёл эти недели в ситуации, которая тоже была непростой.