— Ну что там, — спросил он подбежавшего с новым факелом Прошку.
— Ругаются, хозяин.
— Ругаются?
— Бранятся как есть. Непонятно ничего, не по-нашенски. Господа.
— По-французски говорят они, Прохор. Громко?
— Громко, хозяин. Ногами топают. Даже разбили что, кабы не зерцало.
— Зеркало… да хоть бы и разбили. Лошади готовы?.. Фу, чур, вот они.
И действительно, из дверей дома вышел, точнее, выбежал Пушкин.
— Коня! — с ходу потребовал барин.
— Тогда и мне! — не заставил ждать себя Безобразов. — Одного не пущу!
Кони были готовы, как верховые, так и уже отремонтированная бричка ротмистра с его собственными лошадьми. Пара подручных Степана с незажжёнными пока факелами держала под уздцы лошадей, намереваясь сопровождать, если будет нужда.
Пушкин, не выбирая, взял ближайшего коня.
— Ты и ты, — ткнул он пальцем в подручных, — зажигайте и скачите вперёд. Степан, ты тоже садись на коня и за мною. Пётр Романович, вам я настоятельно рекомендую воспользоваться бричкой, вы отстанете всего на пару минут.
— Не дождётесь, кузен, — рявкнул сердитый и очень недовольный гусар, — знаю я, как пара минут потом оборачивается. Коня!
Пётр ловко, по-военному, взобрался в седло и принялся раздавать указания:
— Ну, с богом, касатики. Аллюр два креста, рысью. Ворота запереть, никого не пускать, в барабаны бить! Вперёд, кузен. А с тобой, — бросил он Степану, — я после потолкую хорошенько, Мефистофель, — добавив ещё одно слово в форме прилагательного, которым нередко украшают заборы. И они помчались.
Глава 9 В которой выясняется, что Пушкин был не так прост
Кони оказались превосходны. При всех неудобствах ночной езды, до Болдино они добрались менее чем за час. Александр спешил, но не мог никого упрекнуть в недостатке резвости. Верховые с факелами, больше указывающие путь, чем освещавшие его, Безобразов, скакавший рядом, Степан, замыкающий их небольшую кавалькаду, — все держали задаваемый темп.
Пушкин знал, что опаздывает, и, внутренне смирившись с потерей, желая выплеснуть всю свою злость, взял в галоп, как только закончилась лесная часть пути.
Усадебный дом — те головешки, что от него оставались, — ещё дымился. Люди, сбежавшиеся на пожар, частью уже расходились, обсуждая произошедшее. Печальных не было — наоборот, радость от того, что огонь не затронул села, отчётливо угадывалась на лицах, когда мягкий свет от догорающих углей попадал на них. Слышался смех. Кто-то, зябко поводя плечами и зевая, махал рукой, поспешая домой, кто-то продолжал разглядывать итоги пожарища, равнодушно сплевывая, а кто-то высматривал, не блеснёт ли в углях что-нибудь, что можно было бы утащить незаметно.