К прибору шли два датчика, цилиндры дюйма по два в диаметре, на толстых кабелях.

— Ультразвуковой дефектоскоп, — сказал Скарпетта, устанавливая ящик на кофр. — Работает так. Излучающий датчик посылает в бетон импульс упругих колебаний. Импульс идет через среду со скоростью около двенадцати тысяч футов в секунду, встречает границу двух сред и отражается. Приемный датчик ловит эхо. Экран показывает время прихода. Время умножаем на скорость, делим пополам и получаем глубину.

Он включил тумблер.

Прибор загудел, экран засветился зеленоватым, на нем побежала горизонтальная линия развертки, неровная и дрожащая.

— Вот вам вибрация, — сказал Скарпетта. — Шум. Придется усреднять по многим замерам.

Он достал банку с густой серой пастой.

— Контактная смазка. — Он мазнул на торец датчика. — Между датчиком и бетоном не должно быть воздуха, иначе весь сигнал отразится от поверхности и внутрь ничего не попадет.

Первый час ушел на тарировку.

Скарпетта работал методично, напоминая мне Чена. Он прикладывал датчики к стене в местах, где по чертежу заведомо ничего не было, снимал отсчет и записывал в блокнот.

Потом прикладывал там, где по чертежу шла труба охлаждения. Наконец на шве.

— Смотрите, — позвал он меня после сорока минут. — Вот эталон.

На экране, на бегущей линии, находился всплеск, острый, узкий и стабильный.

— Это труба, — сказал Скарпетта. — Однодюймовая, стальная, залитая раствором. Время прихода, вот отсчет. Считаем глубину, восемнадцать дюймов с небольшим. По чертежу труба на глубине полтора фута. Сходится.

— То есть прибор работает.

— Прибор работает, я знаю, что он показывает на известном объекте. Теперь можно смотреть неизвестноеДальше пошла разметка.

Мы натянули по стене шнур с узлами через фут и стали двигаться по горизонтали, точка за точкой, снимая отсчет в каждой. Роум записывала.

Скарпетта диктовал. Я держал фонарь и подавал контактную пасту.

Работа шла медленно. По три минуты на точку.

Через полтора часа у меня застыли пальцы, а рубашка под курткой промокла от здешней сырости и стала холодной.

Мы прошли двенадцать футов по горизонтали.

Отражения шли ровно и предсказуемо. Трубы на расчетных глубинах, шов на расчетном месте, слабое рассеяние на крупном заполнителе, тот самый шум, о котором говорил Ван Дорн.

На тринадцатом футе экран изменился.

Скарпетта, диктовавший отсчеты ровным голосом, замолчал на середине слова.

— Повторите, — сказал я.

Он снял датчики, вытер стену, наложил свежую пасту и приложил заново.

Всплеск стоял на прежнем месте.

Не такой, как от трубы. Труба давала узкий острый пик, отражение от гладкой цилиндрической поверхности с резкой границей. Этот сигнал шел широким, размытым, с несколькими вершинами внутри огибающей.