— А ты не спился, молодец. Я от Славки слышала, что многие ваши после этого крепко на бутылку присаживаются.

— Я хотел, — вымученно улыбнулся он.

И вдруг начал ей рассказывать. Все. От момента ухода жены, до изобретения своей молитвы и своеобразного кодекса жизни, который позволял ему сохранять рассудок и честь офицера. Про фотографию с сослуживцами, превращенную в икону, про то, как привыкал не обращать внимания на жалость и брезгливость окружающих. И в какой-то момент своей такой же внезапной, как и у нее исповеди, понял — прошлое отпустило.

Вообще. Он окончательно поверил, что больше не инвалид. Не калека, который по жизни просто ковыляет без всякой цели и смысла. Правда, в кого превратился, кто пришел тому на смену, он тоже пока не очень понимал. Беглец? Солдат в новой, непонятной войне? Или просто человек, который снова может ходить и теперь должен заново научиться жить?

Ну да ладно, с этим в процессе разобраться можно будет.

Его рассказ окончательно сломал хрупкий ледок недоверия между ними. Ведь так вышло, что за короткий отрезок времени, они смогли узнать друг друга лучше, чем другие — живя бок о бок годами.

Уже без всякой опаски и подозрений, Лика постелила гостю на лавке у печки, а сама отгородила ширмой свою постель, превратив ее в своеобразную комнату.

— Спокойной ночи, — произнесла она оттуда.

— Добрых снов, — с запозданием, давно этого никому не говорил, ответил и Костя.

Заложив руки за голову, он по мальчишечьи довольно улыбнулся, и закрыл глаза. В голове закрутился хоровод мыслей о том, что делать теперь и где искать убежище от приспешников богов раз с деревней все обломалась, но он тут же разогнал их. Завтра. Об этом он подумает завтра. А сейчас — спать. И сразу после этой «команды» моментально провалился в сон.

* * *

Проснулся он также быстро. Но это было не утренним пробуждением хорошо отдохнувшего человека, а реакцией на боль. Огнем горела клеймо Геба, то самое, что оставил после себя умерший на пустыре адепт. Пекло так, будто в эти синеватые, похожие на татуировку, линии, засыпали пороха и подожгли.

С трудом удержавшись от крика боли, он вдруг обнаружил, что боль стала быстро затухать. Будто печать под кожей выполнила свою функцию — разбудила носителя, после чего решила больше его не мучить.

«Это как, вашу Зинаиду Константиновну, понимать? — удивился Костя, разглядывая затихающую пульсацию синего рисунка. — Такого раньше не было! Точно не было!»

По краю сознания прошла мысль-воспоминание, совершенно сейчас не нужная и неуместная. Как их комбат, казалось бы обычный российский майор, но не терпящий мата и ругательств, выбивали из молоденьких лейтенантов привычку сквернословить. Рублем — по сотне за бранное слово. Тогда вот и появились эвфемизмы-замещения, превращающие привычное «твою мать» в иносказательное.