лично вышвырнет его с трапа. Возможно, Андрей бы так и сделал, будь у него на это время и хоть капелька сил. Но у него не осталось ни того, ни другого. Они сидели в удручающей тишине с самого вылета. За последний час Даниил даже ни разу так и не взглянул в его сторону, и Андрею было вдвойне горько от мысли, что он это заслужил. Все было так странно, будто происходило и не с ним вовсе. Брат, разлука с которым казалась самым страшным наказанием за последние несколько лет, сидел перед ним, а Андрей понятия не имел, что сказать. Разве он не мечтал об этом? Разве последние несколько лет он не желал увидеть Даниила? Разве он не скучал по нему до боли в груди? Разве все эти годы ему не снилось их детство, узкая совместная спальня на Салосе и сухая тонкая ветка дерева, что то и дело влезала в приоткрытое окно? Даниил всегда пугался ее кривой тени, нависающей над его кроватью, и, чтобы его успокоить, Андрей пересказывал ему сказки, которые прочитал в старом сборнике кристанских легенд – единственной бумажной книге в их доме. Даниил слушал их и со временем успокаивался, но куда больше он любил засыпать под колыбельные баллады Люсии. У нее всегда был поразительный голос, правда, чтобы услышать его, им с Даниилом приходилось весь вечер упрашивать ее спеть. – Где утро бродит сонно вдоль калитки, – пробормотал Андрей. – И птичий спор плетет свои дела. Там жизнь вздыхает тихо на задворках, Смеясь над тем, как мы спешим всегда. Он заметил, как на лице брата промелькнуло легкое замешательство. Даниил по-прежнему не смотрел на него, но прекрасно расслышал его слова. – Не так, – глухо поправил Даниил, прочистив горло. – Там было «птичий хор», и ты это знаешь. – Возможно, – пожал плечами Андрей, – сейчас уже и не вспомнить. – Неправда, – отрезал Даниил. – Мама тоже постоянно заменяла «хор» на «спор», когда пела нам на ночь, и ты всегда ее поправлял. – Потому что «хор» было в оригинале. – Потому что ты унылый зануда с душой старика на чайной паузе, – проворчал Даниил. – И был таким с рождения. – Чушь, я никогда не был унылым. Андрей слабо улыбнулся, заметив, как дрогнули губы брата. Даниил так и не улыбнулся в ответ, но теперь хотя бы снова смотрел на него и, кажется, ненавидел чуть меньше, чем несколько минут назад. – Она перестала ее петь, когда Нейк Брей забрал тебя, – сказал он без какого-либо выражения. – Эту и все остальные. Она даже почти перестала заходить в нашу комнату, твои вещи и постельное белье лежали еще несколько месяцев прямо так, как ты их оставил. Словно ты