Ариана расхохоталась, когда он, набрав в грудь больше воздуха, начал петь с самого начала – так, как, по его мнению, должна была звучать старая баллада.

– О Десять, – простонала она, зажимая уши. – Kai si pases![23]

Элиас Понтешен обладал множеством талантов, но тонкий музыкальный слух в них определенно не входил. Анна до слез смеялась вместе с матерью, но, когда отец дошел до припева, не выдержала и подхватила песню на первой же строчке.

Где сила вод журчащих стихнет, Где звуки струн прорвутся сквозь ветра, Там свет свои лучи раскинет, Заставив биться тьмы врата.

Ариана сдалась и присоединилась к ним со следующего куплета. На ее щеках выступил румянец, а может, дело было в алых лучах, что скользили по ее лицу и отражались в радужках глаз. Как до этого к отцу, Анна подошла к ней со спины и, обняв за плечи, прислонилась щекой к макушке. Теплые ладони Арианы тут же накрыли ее руки.

– Dash’, – выдохнула она между строчками, – моя драгоценная.

Мне смерть довольно в спину дышит, Я чую злость ее и смех, Но скорбь мою та не услышит, Я не доставлю ей потех.

Ее мягкие волосы пахли анисом и ванилью. Она чуть раскачивалась в такт песни, но делала это все медленнее и тише. Элиас пел и улыбался, глядя на них, и впервые за долгое время Анна заметила, что с его лица исчезла печать трагичной обремененности. Его лоб разгладился, мышцы лица расслабились, а на глаза выступили слезы.

Кроме их пения, в резиденции не осталось ни звука. Казалось, весь мир остановился, замер, остекленел. Были лишь их голоса, бесшумные лучи, скользящие по гостиной, и алое пламя заходящего на горизонте Анакреона. Анна отпустила руки матери и заняла свое место за столом.

Судьба, ворча, ей тихо вторит, Но что мне заговор злых ведьм, Пусть воют, пляшут, тараторят, Им не сломить меня теперь.Мои привычки выше воли, Я смел, отчаян и упрям, Своей свободой я доволен, Скажу, где дверь, любым царям.

Элиас пел эту балладу столько раз, что ей казалось, будто каждое слово уже давно отпечаталось у нее в сердце. В детстве, засыпая по ночам, она просила его остаться, пока не заснет, – и он никогда не уходил. Хриплым от усталости голосом и не попадая ни в одну ноту, Элиас был готов петь всю ночь, снова и снова, отгоняя все страхи и ночные кошмары, как он говорил, пока ее глаза не начинали слипаться и она не проваливалась в сон.

Но в этот раз Анна пела для него. Для него, для матери и их последнего вечера вместе. Эта песня больше не была о страждущем юноше, борющемся с судьбой и бросившем вызов самой смерти, она была о них троих – об их любви друг к другу, о тысячах счастливых дней, что они провели вместе, о ее детстве, о былой силе и красоте Элиаса, о юной душе и внутреннем свете ее матери, о друзьях, которых они потеряли, о рассвете дома Понтешен, о любви, вере, надежде и смерти.