— Какое нафиг жилье, ты, маромойка мелкая! Как ты вообще что-то смеешь предлагать моим людям⁈ Да ты… яйца выеденного не стоишь! — кажется, товарищ все же решил пообщаться именно с нами, — и ногтя моего и моих людей не стоит! Просто инструмент! Оружие с ногами! Заткнись и не высовывайся! Делай что тебе говорят и не отсвечивай! Лежи на полке, пока не возьмут использовать!!!

Сестра, вместо ответа, запрыгнула на крышу безкопотного грузовика, стоящего рядом, и указывая пальчикам в сторону продолжающего орать оскорбления пухличка, обратилась к толпе народа, крича звонким голосом, раже громче, чем этот рако-кретино-индюк.

— Смотрите! Смотрите! Дурачок!

— Это оскорбление! Это оскорбление! — завизжал этот нетоварищ, словно свин, которого пнули под зад окованным сапогом, да голосом, сделавшимся тонким, но еще боле громким даже чем у лужёной глотки сестренки, обращаясь к схватившему за уши бедному слухачу-охотнику, — Она меня оскорбила! Это неприемлемо! Я требую сатисфакции! Сатисфакции с компенсацией! Немедленно!

— О! — замотала головой сестричка, словно бы осматриваюсь вокруг и не веря своему счастью, — Меня вызвали на дуэль! Представляете, меня и на дуэль! — лицо рака стало совсем бордовым, и кажется, он стал готовится к новое еще более громкой тирады, а охотник рядом с ним, отступил на пару шагов назад, зажимая бедные уши, — Дурачок вызвал меня на дуэль!

— Какая дуэль⁈ Ты че мелишь, курица⁈ — проговорил мужичок-индюшок довольно спокойным, на фоне прошлого визга, и тихим, на фоне обычного крика, голосом, — Ты меня оскорбляешь сучка. И я требую компенсировать моральный ущерб, нанесенный мне твоими словами.

— А я требую твоей головы, за то, что ты обзываешь меня такими словами. — сказала сестра тоже спокойным голосом, но громко, что бы все слышали, и не только вокруг и подле этой перепалки. — Оскорбление охотника. Оскорбление его чести. — сказала она сурово хмуря брови, глядя сверху вниз на придурка.

— Какая ты… — раззявил варежку этот идиот, но договорить он не успел — протазан, на огромной скорости, срезал его голову по шею, воткнувшись в мостовую за его спиной.

И хотя голова, продолжала хлопать глазами, а руки неторопливо поднимались к лицу, этот человек уже явно мертв, ведь с такими ранами не живут.

Или живут? — подумал я, ощущая активацию какого-то артефакта на теле этого не самого приятного человека. И работу некой структуры, вживленной в тела этого индюка. И… голова за пару мгновений приросла обратно к телу, и стала потихоньку бледнеть, а раколюд замер, с занесенными к лицу руками, продолжая хлопать глазами.